Разрушение Формы - Ярослав Кирилишен

— Вертолёт поднимает восьмерых, — сказал он. — Полетите со мной. Все. Остальные группы переходят на марш к просеке своим ходом. — Он посмотрел на Тарика, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме устава: — В Пномпене вас будут ждать уже люди совета. Вы это знаете?

— Знаю, — сказал Тарик, поднимаясь и буднично отряхивая колени, как дачник. — Потому и лечу с вами, полковник. Лучшее место сейчас для меня находится рядом с тем, кого нельзя тронуть.

Адам тем временем сам старательно сложил одеяло и протянул его Амели. Потом задрал голову к Росси:

— А можно мне к окну? Я в вертолёте не летал. Хочу посчитать, сколько у реки поворотов.

* * *

Зал прилёта аэропорта Пномпеня пах керосином и цветами. У колонны продавали гирлянды из жасмина, и Агата полчаса смотрела на них, не видя.

Они прилетели за четыре часа до срока. Лоренцо выбил им орденский борт, с теми же серьёзными людьми, только теперь серьёзные люди смотрели на Леванов не как на охраняемых, а как на нечто среднее между потерпевшими и подозреваемыми. Семья, добровольно отдавшая ключ. Агате было всё равно. У неё внутри четвёртые сутки работал один-единственный прибор. Счётчик. Часы до шестнадцати ноль-ноль. Потом минуты.

Кроме личной охраны она заметила и других. Шестеро у выходов, двое у стойки, все в штатском, все с одинаково никакими лицами. Люди совета. Антон тоже их увидел. Они с Агатой не сказали об этом друг другу ни слова, только он взял её за руку, и они так и простояли последний час.

В пятнадцать пятьдесят одну двери служебного входа открылись. Адам шёл первым. Он двигался через зал деловитым, торопящимся шагом человека, у которого встреча, и вертел головой, пытаясь найти родителей. Загоревший за три дня, и как только это у детей получается, в своей синей куртке, завязанной рукавами на поясе, с рюкзаком-динозавром за плечами.

Адам увидел и рванул к ней. Удар пришёлся головой, рюкзаком, всем разгоном в живот, и она сложилась вокруг него, вдохнув его макушку. Чужой шампунь, дым и жасмин ударили в нос. Счётчик внутри неё, работавший четверо суток, щёлкнул последний раз и погас.

— Мам, — сказал Адам ей в живот, глухо. Потом отстранился ровно настолько, чтобы видеть её лицо, и сказал то, от чего у неё остановилось дыхание: — Это ты меня вытащила. Я услышал твой голос. Я звал-звал, и не получалось, а потом ты сказала «хватит» — по-настоящему, как ты умеешь, — и меня отпустило. — Он нахмурился, вспоминая точность: — Ты ещё сказала «отдай моего сына». Я это уже оттуда слышал, наполовину.

Агата стояла на коленях посреди зала прилёта, держала сына за плечи и не могла произнести ни одного слова ни на одном из своих трёх языков.

— Я знала, — сказала она наконец. — Нет. Не знала. Я просто держала.

— Этого хватило, — сказал Адам серьёзно. — Держать всегда хватает, если с двух сторон.

Потом был папа, Адам влетел и в него. Антон поднял его, семилетнего, тяжёлого, как поднимал трёхлетнего, и они стояли так неприлично долго, и никто в зале не смотрел на них дольше секунды, потому что аэропорт был единственным местом на земле, где такое в порядке вещей.

Тарик подошёл, когда семья снова разделилась на отдельных людей. Он остановился в трёх шагах и сказал:

— Шестьдесят восемь часов сорок минут, мадам. Я уложился в срок.

— Уложились. — Агата выпрямилась. Она готовила этому человеку сотню слов и обнаружила, что все они истрачены где-то по дороге. — Что теперь, месье Аль-Фахри?

— Теперь он знает всё, что знаю я. Кое-что знает даже лучше меня. — Тарик посмотрел на Адама, и то голое, без остальных лиц, выражение на секунду вернулось. — Дальше решает только он, не торопите его. И не помогайте решать. Это единственное, чем ему нельзя помочь. Что бы он ни решил…

— Вас ждут, — тихо сказал Антон. Он не показал глазами на выходы, а лишь кивнул.

— Меня ждут последние сорок лет, месье Леван. — В голосе Тарика мелькнуло что-то почти весёлое. — Пусть постоят и эти. Рядом с вашей семьёй меня нельзя трогать, а через десять минут меня здесь не будет.

Он уже собрался уходить, когда Адам сказал:

— Тарик.

Тот обернулся.

— Ты говорил, если кто-то скажет «должен», не верить. — Адам смотрел на него снизу, серьёзно. — Ты сам себе тоже не верь. Если ты себе говоришь «я должен закончить», то это то же самое правило.

Несколько секунд человек, которого искал почти весь мир, смотрел на семилетнего мальчика. Потом сказал только:

— Принято.

И ушёл сквозь зал, мимо людей ордена, которые сделали каждый по полшага и остановились, потому что между ними и Тариком, случайно или нет, оказывался кто-то или что-то. И только когда двери за ним закрылись, Агата увидела всё целиком, как видят фокус, когда его уже показали. Продавец жасминовых гирлянд у колонны свернул лоток, точно в ту секунду, когда Тарик прошёл мимо. Уборщик с тележкой, полчаса, натиравший один и тот же квадрат пола между людьми совета и служебным выходом, выпрямился и ушёл, не оглянувшись. Пара туристов с рюкзаками, семейно ссорившихся у табло, замолчала на полуслове и разошлась в разные стороны, как расходятся отработавшие смену. Даже монах с гирляндой, тот самый, что так неудачно оказался на пути у человека совета. Агата готова была поклясться, что на прощание он коротко поклонился не залу, а ей. Семь, посчитала она застывшим адамовским счётом. Минимум семеро, не считая Амели, и все они простояли здесь эти часы среди чужой толпы, невидимые, как нити, о которых говорил их хозяин. Люди совета всё это время держали под наблюдением одного человека, находясь внутри чужого спектакля, расставленного вокруг них ещё до их прибытия.

За стеклянными дверями серый седан подъехал к тротуару в тот же миг, когда Тарик до него дошёл. Подъехал ни секундой раньше, чтобы не ждать у бордюра, ни секундой позже, чтобы не замедлить шага Тарика. Дверца, Амели за рулём, поворот, и машина растворилась в потоке таких же серых машин, идущих от аэропорта в город. Агата смотрела ей вслед и думала о том, о чём никогда не скажет вслух. Этот человек приходил к ним в дом один, безоружный, и звонил в дверь. Он мог не звонить. За его спиной стояла терпеливая, невидимая, разлитая по миру, как вода, сеть. И если она вот так легко, разворачивается в зале ожидания ради десяти минут прощания, то что же она умеет