Разрушение Формы - Ярослав Кирилишен

обернулся. Он никогда не оборачивался. В этом не было никакого смысла, за его спиной ничего не появлялось. Просто тишина в кабинете становилась другой, наполненной, внимательной, и в этой тишине появлялась возможность говорить, не размыкая губ. Его слышали и так.

«Семья едет к вам, — пришло из тишины. Не голосом. Так, как приходит запах или температура. — В Рим. Под руку старика».

— Я знаю, — подтвердил Скарпа вслух. В пустом кабинете он не боялся прослушки. — Голосование читалось по лицам за час до созыва. Леван-старший неглуп. — Он выровнял лист на столе. — Это ничего не меняет. Поменяется лишь инструмент.

Тишина ждала. Она всегда ждала терпеливо. За эти месяцы Скарпа оценил её манеру вести дела. Никакого давления, никаких требований, только точные, проверяемые, поставляемые в срок сведения. Идеальный контрагент. О цене он не спрашивал, считая это ниже своего достоинства, и, кажется, именно это ей в нём и нравилось.

— Мальчика охраняет Орден, ведёт Культ и не видишь ты, — констатировал он. — Значит, все существующие инструменты слепы, включая тебя. Для охоты на невидимого нужен наблюдатель другого типа.

Тишина за спиной сделалась очень плотной. Если бы Скарпа был человеком воображения, то он бы описал эту эмоцию, как улыбку. Но он был человеком учёта, поэтому просто отметил, что возражений не поступило.

Есть на свете один такой прибор, думал он, закрывая ежедневник. Единственный в своём роде. Откалиброванный так жестоко, как не калибруют ничего. Он видит чужую боль всегда. Да, мальчика не может увидеть даже сама Форма, но у мальчика есть страхи, есть мать со сломанной психикой, есть отец с многолетней виной, и всё это болит. А то, что болит, то прекрасно видимо для него. Прибор находился в тысяче четырёхстах километрах к северо-западу и восемь месяцев значился в его ежедневнике под одной буквой «С» без имени.

Скарпа снял трубку внутренней линии. Гараж ответил на втором гудке.

— Машину к шести утра, — распорядился казначей. — Дальнюю, без сопровождения. Маршрут: Франция, Лион.

Он положил трубку, убрал ежедневник в ящик, запер на ключ. Постоял у окна, глядя во тьму внутреннего двора, где шесть веков подряд ночевали одни и те же тени.

— София, — произнёс он вслух — впервые за восемь месяцев, пробуя имя, как пробуют цифру перед тем, как внести её в ведомость.

Часы за спиной пошли снова.

* * *

В маленьком городе на Роне, где её знали как мадам Одиль Верне, бывшая Софи Лоран мыла полы в хосписе Святой Марты на «лучшей» работе в её жизни. Она пришла сюда через месяц после того, как цена от Формы вступила в силу. Пришла сама, просто с улицы, и попросилась волонтёром на самую грязную работу. Полы, судна, ночные дежурства. Сестра-хозяйка вначале посмотрела с сомнением на ухоженную женщину с руками пианистки, но людей не хватало, и ей было наплевать на причины, от которых люди бегут.

Никто в маленьком городке не знал почему, но всё объяснялось просто. Здесь, в этих стенах, её проклятие впервые совпало с местом. Снаружи, в мире, чужая боль лезла в неё отовсюду. Лезла из кассирши с её угасающей матерью, из школьника с его ужасом перед отцовским ремнём, из каждого встречного, всегда, без пауз и без права отвернуться. Мир плескался океаном боли, а она плавала в нем существом без век. Но в хосписе боль хотя бы не притворялась. Здесь ей можно смотреть в лицо и что-то делать руками. Поправить подушку, подержать стакан, посидеть рядом. Сестра Мадлен говорила, что у мадам Верне дар, и она всегда заходит в палату за минуту до того, как человеку станет страшно и успокаивает пациента. Софи не спорила.

За восемь месяцев она выучила боль этого города наизусть, как утреннее, вечернее или воскресное расписание со своими часами пик и своими тихие полосами.

Поэтому она услышала её сразу.

Это случилось в пятницу, под вечер, когда она домывала коридор второго этажа. Эта приехала издалека. Она встала где-то в центре, у площади, и не двигалась и не совпадала ни с чем из её страшной коллекции. Она не «кричала», как свежее горе, и не ныла, как старые обиды. Она казалась сухой, ровной и спрессованной давлением извне. Боль, запертая так давно, что почти перестала быть болью и стала способом существования. Как скелет. Софи на мгновение замерла со шваброй в руках, прижав ладонь к грудине, и простояла так, пока сестра Мадлен не окликнула её по чужому имени, которое она уже привыкла считать своим.

И хуже всего не это. Хуже всего ощущалось то, что боль казалась знакомой. Не как боль пациента, которую выучиваешь ко второму дню, а глубже. Так узнаёшь мелодию, которую слышала до того, как научилась запоминать без названия, без слов, одним составом крови.

«Кто ты? — спросила она темноту, домывая коридор руками, которые перестали её слушаться. — Откуда я тебя знаю?»

Темнота молчала. Боль стояла в центре города и не двигалась до восьми. В восемь она снялась с места и пошла медленно по улицам, с одной короткой остановкой у моста. Софи, запирая свою квартирку на оба оборота, уже знала, куда она идёт, и не могла себе этого объяснить, а от этого становилось ещё страшнее, чем от самого знания.

В девять двадцать боль остановилась под её окнами.

Софи сидела в темноте кухни, не зажигая света, и слушала её сквозь стену, пытаясь вспомнить всех, кого когда-либо знала, и не находила.

И тут в дверь позвонили.

Глава 11

Восьмая рана

Дом хранителей в Куала-Лумпуре прятался за автомастерской. На столе перед Тариком лежала папка с планами операции в Бразилии. Папка была тонкая и страшная своей обыденностью. Карта верховий великой реки, список из тридцати восьми имён, расчёт лунного окна, подписи двух местных хранителей. Восьмая рана должна быть нанесена в общине на Риу-Прету, в небольшом селении, где на протяжении четырех поколений жили сборщики каучука. Деревня, где Форма собирала жатву с тысяча девятьсот двадцатых и где Её знали не по легендам, а по реальным могилам. Старейшины приняли посланников культа одиннадцать лет назад, после чего деревня совещалась несколько дней и согласилась вся, до последнего дома. Тридцать восемь согласий. Окно для проведения ритуала «открывалось» ровно через девять дней.

— Перелёт через Дакар, дальше морем, — говорила Амели, раскладывая листы. — Логистика собрана, старший хранитель ждёт подтверждения. Если выходим послезавтра, успеваем к окну с запасом в сутки. Следующее окно только через четыре месяца, и я не уверена, что орден даст нам