Разрушение Формы - Ярослав Кирилишен

выяснение, кто что знает. Ты — София Скарпа, по документам последних восьми месяцев Одиль Верне, до того Софи Лоран по отчиму. Четыре года ты работала в группе Маркуса Вайднера. В зоне твоей ответственности лежали профили, точки уязвимости, тайминг потенциальных жертв вашей организации. В твоем послужном списке значатся десятки успешных операций. Потом ты, вдруг, «сломалась» на мальчике по фамилии Леван, сдала группу Интерполу и провела ритуал, за который Форма назначила тебе цену. Я знаю, какую. Ты видишь всю чужую боль без права отвернуться. Сейчас ты моешь полы в хосписе Святой Марты, потому что это единственное место, где твоё проклятие похоже на работу. Я знаю, что ты думала о смерти. Та платформа в Цюрихе — помнишь её? В тот момент твоё тело не позволило тебе сделать шаг вперед. — Он перечислял ровно, без нажима, тем голосом, каким читают опись имущества. — Если я в чём-то ошибся, поправь.

Софи стояла у столешницы и молчала. О платформе не знал никто, ни одна живая душа. Только она. И та, что назначила цену.

— Как ты узнал о Цюрихе? — спросила она тихо.

— Мне это рассказала… Давай называть его «мой текущий контрагент». У нас деловые отношения, София. Сведения в обмен на… это неважно. Важно, что мой контрагент, та же самая сторона, которая выставила счёт и тебе. — Он выровнял руки на столе, как выравнивают документ. — Любой счёт может быть подвергнут пересмотру. Любой. Нужно только знать, как и иметь, что предложить взамен. Я знаю как, и у меня есть что предложить.

— Ты предлагаешь мне новую сделку с Формой? — Софи услышала собственный короткий, бумажный смех. — Ты же знаешь, чем я заплатила за прошлую?

— Знаю. Я предпочитаю это называть словом «реструктуризация». — Слово легло на её кухонный стол, как ложится что-то холодное и чешуйчатое. — Или смягчение условий. Думаю, мы можем говорить о праве «отворачиваться». Пусть не всегда, но хотя бы иногда. Допустим, час в день, потом больше. Или о праве спать без чужих кошмаров. Со временем, я не могу обещать точных сроков, но процедура существует, и право… — он сделал ту же крошечную паузу, что и в дверях, — на платформу. Если ты всё ещё захочешь этого. Взамен, я прошу почти ничего, София. Ты просто поживёшь некоторое время рядом с одной семьёй. Хорошие люди, трое, тебе даже не придётся с ними говорить. И будешь рассказывать мне, — не моему контрагенту, а только мне, одну простую вещь.

Он посмотрел на неё, и впервые за пятнадцать минут в его ровном голосе прозвучало что-то живое. И оно было страшнее всей описи:

— Что у них болит.

Софи не ответила сразу. Она медленно отошла к окну и встала спиной к подоконнику. Профессиональная привычка оставлять между собой и собеседником стол и за спиной свет. Его боль лежала перед ней вся, как город с высоты птичьего полета. Четыре года она составляла досье за деньги. Теперь досье было не нужно. Вот она, вся его жизнь, гудит через кухонный стол на частоте, которой он сам не слышит. Старая. Сухая.

— Теперь моя справка, — перехватила инициативу Софи. — Чтобы не тратить время.

Он вежливо слегка наклонил голову, как на переговорах.

— Я услышала тебя за квартал, папа. — Слово упало между ними, и она увидела, как оно ударило не в лицо. Лицо Витторио выдержало. Оно ударило далеко вглубь. — Я не знала, кто ты, но я выучила твою боль за час, пока ты стоял на площади и репетировал. Хочешь, расскажу состав? Во всём твоём скелете нет ни грамма меня и заботы обо мне. Свою дочь, Софию, ты списал в расход тридцать лет назад и провёл по ведомости. Ты умеешь закрывать статьи. И это не мама… — Софи запнулась на долю секунды, потому что дальше начиналась не память, а слух, и слух вёл её, как ведут по тёмному коридору, — не совсем мама. Внутри, под мамой, лежит что-то другое. Что-то, что ты знал и о чём молчал. Знание, которое было у тебя в руках, когда она умирала, и не пошло в дело. Вот твоя боль, папа. Не потеря. Просрочка.

Тишина на кухне стала такой, что было слышно, как внизу, в переулке, кто-то катит велосипед.

— Ты ведь мог попросить за неё, — бросила Софи медленно, глядя ему в лицо. — У своего, так называемого, «контрагента». Процедура существует, и ты знаешь хорошо об этом. Когда мама умирала годами, папа, от страшного диагноза до конца, — ты мог. Скажи мне, что я ошибаюсь.

— Ты ошибаешься, — холодно отрезал Витторио Скарпа.

Он озвучил это ровно, без паузы, безупречно. Ложь. Первая ложь за весь разговор. Человек, который построил вербовку на голой правде, соврал один-единственный раз, и она стояла и смотрела на эту ложь, как смотрят на рентгеновский снимок с тенью.

— Хорошо. — Настаивать было незачем. Снимок не предполагал двойной трактовки. — Тогда последний вопрос, и пятнадцать минут истекут. Семья, рядом с которой я должна «пожить». Трое. Хорошие люди. — Она не спрашивала, а шла по его боли, как по следу, и след вёл туда, куда она отказывалась смотреть все эти минуты. — Как их фамилия, папа?

Он молчал.

— Скажи вслух. Ты всё сегодня говорил вслух. Не стесняйся и этого.

— Леван, — ответил Скарпа.

Софи закрыла глаза.

Мальчик. Семь лет, страх темноты, профиль на шести страницах, который она написала своей рукой, был одной из лучших её работ как профайлера группы. Мальчик, из-за которого она подписала себе вечную муку без права на передышку. Ни секунды, ни одной секунды она об этом не пожалела, потому что это была единственная строка в её жизни, оплаченная правильно. Отец приехал через тридцать лет, вошёл в её кухню и с безупречной вежливостью предложил ей снова навести её проклятие на этого мальчика. За право умереть.

— Выйди, — прошептала она.

— София…

— Нет, подожди. — Она открыла глаза. — Сначала осознай. Мне не нужен пересмотр цены. Ты всё равно не поймёшь, но я скажу это для протокола, ведь ты так любишь протоколы. Всю жизнь за меня платили другие. Мама — собой, отчим — терпением, потом я четыре года заставляла платить чужих. Этот счёт — первый, который я оплачиваю сама. Да, он огромный, но по-настоящему честный. И он мой. — Софи взяла со спинки стула его пальто и протянула ему — жестом сестры-хозяйки, выпроваживающей посетителя после отбоя. — А теперь выйди из моего дома, папа. И передай своему контрагенту. Если с головы этого мальчика упадёт волос, я приду и встану рядом с ним. Ты видел, что