Разрушение Формы - Ярослав Кирилишен

Тарик смотрел на список имён.

— Нет, — произнес он. — Ждать.

Амели замерла с листом в руке. За шесть лет она слышала от него тысячу раз «быстрее», «раньше», «не спать». Слова «ждать» в его языке не существовало.

— Повтори.

— Восьмой раны пока не будет ни послезавтра, ни в это астрономическое окно. Отправь старшему хранителю благодарность. Деревню распустить по домам, согласия… — он помолчал, — согласия вернуть людям. Пусть живут.

— Тарик. — Амели положила лист очень аккуратно, как кладут оружие. — Десятки лет расчётов. Семь узлов уже «оплачено». Оплачено, Тарик, — по самой высокой цене, какая бывает. Осталось семь, окна считаны на годы вперёд, и ты останавливаешь машину сейчас, когда она наконец разогналась? Объясни мне. Я заслужила знать почему.

Он поднялся, подошёл к окну. За стеклом, во дворе мастерской, парень в комбинезоне менял колесо, и мир, в котором меняют колёса, жил в трёх метрах от мира, в котором подписывают согласие на смерть десятков людей.

— «Мы помним себя», — проговорил Тарик. — Ты стояла рядом в храме, ты слышала, как Адам это произнёс. Я две недели повторяю эти слова и с каждым днём понимаю их всё хуже. Сотни лет, Амели, вся наша арифметика стояла на одном допущении: внутри хранится плата. Запертая, застывшая, как комар в янтаре. Память, форма, эхо, но не люди. Разрыв освобождает её, как огонь освобождает тепло, а то, что заперто, перестаёт считаться запертым и перестаёт существовать. Я оплакивал их сорок лет как мёртвых, тела которых держат в тюрьме, не давая им окончательно упокоиться с миром. — Он повернулся. — А потом женщина, простоявшая в стене восемьдесят лет, увидела, что мальчику грозит опасность и развернулась, закрыв её собой и заплатив за это повторно. Выбрала и заплатила. Мёртвое не выбирает, Амели. Плата не жертвует. Внутри томятся живые души. И теперь ответь мне на вопрос, на который я не могу ответить девять ночей. Что сделает «разрыв» с ними, с живыми?

Амели молчала.

— Освободит? Может быть. А может, то, что мы сотни лет называем освобождением, для них превратится в окончательное разрушение и еще большую муку. Мы собираемся снести тюрьму, но теперь нам необходимо спросить, выдержат ли заключённые обрушение стен. — Он вернулся к столу и закрыл бразильскую папку. — Сотни человек заплатили за метод, который мы… лично я, возможно, интерпретировал неверно. Я не скажу этого никому, кроме тебя, и не перестану делать то, что должен. Но я не подпишу больше ни одного согласия, пока не буду знать. Именно знать, Амели, а не верить.

— А мальчик? — спросила она тихо. — Столько лет поисков. Он был у нас в круге, в наших руках, посреди нашего узла. Ты вернул его по расписанию, как посылку, и оставил ордену. Я не спрашивала при всех, но спрашиваю теперь.

— Ты спрашиваешь, почему я отпустил ключ. — Тарик почти улыбнулся. — Дверь, какая бы она ни была, откроется только его собственной рукой, по его собственной воле. Принуди его, и в руках у тебя будет не ключ, а сломанный ребёнок, самый обычный из всех сломанных детей. Я не отпустил его. Я перестал стоять у него над душой, и это пока единственный известный мне способ удержать такого, как он. — Он помолчал и добавил суше: — И потом. В Риме, под уставом, при одиннадцати свидетелях совета, его охраняет от казначея весь аппарат ордена. Один мой враг сторожит моё самое ценное от моего другого врага, и делает это совершенно бесплатно. Я старый человек, Амели, я не в том возрасте, чтобы отказываться от подобных подарков судьбы.

Амели собрала листы. Помолчала. Потом спросила деловым тоном, которым всегда прикрывала самое важное:

— Знать, а не верить. Хорошо. У кого мы спросим? Тем, кто внутри, вопросов не задашь. Мальчика ты сам велел не трогать. Кто остался?

Тарик достал из внутреннего кармана бумажную, старую записную книжку с осыпавшимся углом и раскрыл на странице, заложенной год назад.

— Человек, который много лет изучал Её используя научный метод. — Он посмотрел на Амели поверх книжки. — Год назад у меня не было, что ему предложить. А теперь у меня есть то, чего нет больше ни у кого на свете.

— Прага? — спросила Амели.

— Да, Прага. — Тарик убрал книжку. — Собирайся. Мы были невежливы, и год не интересовались, не подешевела ли информация.

* * *

Софи открыла дверь, потому что отсиживаться в квартире было бы хуже. Чужая боль стояла на лестничной клетке, как прожектор, бьющий сквозь стену, и прятаться от неё за двумя оборотами замка было всё равно что прятаться от солнца за занавеской.

На пороге стоял высокий и сухой старик в пальто, которое стоило больше, чем вся её нынешняя жизнь, с зонтом в руке. На улице не было дождя, но такие люди носят зонт, как носят трость. Ухоженное лицо семидесятилетнего человека, который следит за собой из дисциплины, а не из тщеславия. Совершенно незнакомое ей лицо.

Она смотрела на него и не узнавала. Но вдруг потом боль, стоявшая перед ней, шевельнулась, подстроилась и зазвучала в полную.

— Здравствуй, Софи, — поздоровался Витторио.

В этот момент кровь сыграла с ней злую шутку. Она узнала его раньше, чем память. Да, почти всю свою осознанную жизнь лет она произносила «отец», обращаясь к другому человеку, а слово «папа» было занято и давно похоронено.

— Я мадам Верне, — ответила Софи. Её голос при этом не дрогнул. Четыре года проведенные в составе адептов научили её «держать» голос. — Месье, вы ошиблись дверью?

— Возможно. Пятнадцать минут, София. Потом ты сама решишь, как тебе поступить. — он сделал крошечную паузу. — я знаю, что запертых дверей для тебя больше не существует. Тем более я прошу: впусти сама.

Она отступила в сторону не из дочернего чувства, его не было. Она впустила его не из страха, страх она износила ещё год назад. София дала ему шанс из профессиональной деформации психолога, который слышит за словами мысль, которую готовили неделями. Такое нельзя было выставить за дверь. Такое надо было дослушать, чтобы знать.

Он вошёл, повесил пальто на спинку стула, не спрашивая, но и не по-хозяйски, а как человек, привыкший к процедуре, после чего сел к кухонному столу и положил перед собой руки. Чай он не попросил, а она не предложила.

— Говори, — разрешила Софи. — Пятнадцать минут.

— Сначала краткая справка. — Он смотрел на неё прямо, и вблизи его боль гудела так, что ей приходилось держать себя за столешницу. — Чтобы не тратить время на