Разрушение Формы - Ярослав Кирилишен

— Она не кровь, — не согласился Антон. — Она цена. Не путай, Лоренцо. Да, кровь у них общая, но видит она его не потому, что дочь, а потому что заплатила за такое зрение. — Он посмотрел в иллюминатор, где под крылом начинались Альпы, всё те же, вечные, равнодушные. — И заметь, что она распорядилась своим «новым навыком». Отец предложил ей помощь в пересмотре «цены» за слежку и детали мыслей моего сына. Она отказалась, позвонив мне.

— Ты ей веришь?

— Я её должник, — признал Антон. — Дважды. Это надёжнее веры.

Марко, всю дорогу молчавший над своими записями, поднял голову:

— Расскажите о Вайднере. Оба. Я знаю его только по досье и по рассказам Тарика, но вы, — он посмотрел на Антона, — вы видели его наедине, и при прямом общении с Формой. Досье точно не сможет такого передать.

Антон ответил не сразу. Год он старался не вспоминать события в пражской часовне не из страха, а скорее из брезгливости памяти. Увидев однажды подобные сцены, чувствуешь себя подсмотревшим чужую казнь.

— Он не злодей, — начал он наконец. — Истинные злодеи из книг хотят зла, а он не хотел ничего, кроме «выигрыша». И я уверен, что он не раскаялся. Не верьте этому слову, если услышите. Он игрок, у которого отняли доску. Год назад я видел, как это произошло. При мне человека вычеркнули из единственной игры, которую он считал достойной себя. — Антон повернулся к Марко. — Поэтому запомните оба главное. Бойтесь не его лжи. Лгать ему теперь скучно, слишком просто. Бойтесь его скуки. Если Вайднер зовёт нас в Прагу, то значит, он придумал себе новую доску. И я очень хочу понять, какую, до того, как мы снова попадём на неё в качестве фигур.

* * *

Дом стоял на Малой Стране, в переулке, где брусчатка еще помнила императоров. Три этажа, облупленная лепнина, зелёная дверь без таблички. Маркус жил тихо, но как отметил Антон, не бедно и не прячась. Своё «изгнание» он обставил, как обставляют шикарный кабинет.

Они не успели даже позвонить. Дверь открылась сама, и за ней стояла пожилая экономка с лицом человека, которому платят в том числе за отсутствие вопросов. Она тактично уступила дорогу, пропуская гостей в прихожую.

— Херр Вайднер ожидает вас наверху, — произнесла она автоматически с явным баварским акцентом. — Он просил передать, что он рад всем собравшимся.

— Всем? — переспросил Лоренцо.

Антон уже не слушал. Он смотрел на старую, венскую вешалку из тёмного дерева, стоявшую на гнутых ножках, где рядом с хозяйским кашемировым пальто висели ещё два. Женский тёмный плащ без примет и серое мужское пальто с поднятым воротником. То же самое, которое Антон в последний раз видел в собственной гостиной на человеке, который спокойно пил чай в его кресле и предлагал его сыну посмотреть на изнанку мира.

— Тарик здесь, — выпалил он.

Сверху, с лестницы, раздался спокойный, чуть насмешливый голос, звучавший с той особой акустикой, какая бывает у людей, привыкших, что их слушают:

— Разумеется, здесь, месье Леван. Поднимайтесь. Неужели вы думали, что я продам такой спектакль дважды по частям?

Кабинет занимал весь верхний этаж. Кабинет человека, который «проиграл всё», кроме привычек. Ни одной лишней вещи. Стол, кресла, старая, университетская грифельная доска на колёсах, исписанная и стёртая до серого тумана. Книги с затёртыми корешками, похоже, не предназначались для гостей. За окном лежали пражские крыши, и Антон отметил, что шторы оставались раздвинутыми во всю ширь. Человек, которого не видит Форма, единственный в этой комнате, кто мог позволить себе окна без штор.

Вайднер ждал стоя. Год почти не изменил его. Та же дорогая простота, та же осанка. Изменилось другое, и Антон уловил это сразу, подымая в памяти тот вечер, когда он разговаривал с ним последний раз. Раньше вокруг Вайднера пульсировало специфическое поле. Деньги, власть, привычка входить в комнаты хозяином. Теперь это поле схлопнулось. В центре кабинета стоял пожилой худой человек в вязаном кардигане, и воздух вокруг него оставался пуст, как бывает пуст вокруг очень старых деревьев, под которыми уже ничего не растёт.

Тарик и Амели сидели у окна. Тарик поднялся навстречу вошедшим, и Антон впервые увидел, как этот человек делает жест уважения. Это выглядело как короткий кивок Лоренцо, магистру враждебной тысячелетней конторы. Кивок равного равному.

— Не буду изображать удивление, — произнёс Лоренцо сухо вместо приветствия. — Маркус, вы созвали всех?

— Я никого не созывал. — Вайднер улыбнулся одними углами губ. — Я лишь назначил свою цену и стал ждать, кто окажется платёжеспособным. Платёжеспособными оказались все. Какая рифма, господа. Год назад в этом городе платёжеспособных лиц не наблюдалось. Садитесь. У нас впереди самая дорогая беседа в истории этого вопроса, и я намерен провести её по правилам сделок. Сначала взносы, потом товар.

Он легко, по-дирижёрски повернулся к Тарику:

— Ваш взнос первый, Аль-Фахри. Озвучьте вашу цену. Я хочу её услышать в полной форме: кто, где, когда, при каких свидетелях. Без интерпретаций. Интерпретации я сделаю сам.

— Храмовый узел, Камбоджа, шестнадцать дней назад, — начал Тарик. — Видение при четырёх удерживающих. Видящий — Адам Леван, семи лет. Женщина в стене — Ева, одна из предков его линии. По словам Адама, она совершила три самостоятельных действия. Предупредила, удержала дверь, заплатила собственным ожиданием. Перед платой передала слова. Дословно: «Скажи всем нашим. Мы помним себя».

Мел в руке Вайднера дрогнул. Антон только сейчас заметил, что он всё время держал мел, как курильщики держат незажжённую сигарету. После чего он коротко стукнул им о доску. Вайднер записал три слова в правом верхнем углу, обвёл рамкой и долго смотрел, и на лице его происходило то, что у обычных людей называется потрясением, а у таких как он — пересчётом или перекалибровкой.

— Как много времени потрачено напрасно, — сказал он наконец, ни к кому не обращаясь. — Несколько лет назад я впервые получил расхождение в балансе и списал его на неполные данные архивов. Оно возвращалось в каждой модели. Я строил поправки снова и снова, вводил коэффициенты, но оно всё равно не сходилось. Знаете, что это было, господа? — Он повернулся. — Шум. В моих научных теориях Форма моделируется как идеальная машина учёта, а идеальные вещи не «шумят». А она делала это. Изнутри. Всегда. Я наблюдал этот шум и не понимал, что именно я слышу. — Он постучал мелом по рамке. — А это голоса. Живые. Внутри, не неё всё это время влияли живые голоса, а я вводил поправку на её нерешительность в принятии решений.

— Мой взнос принят? — спросил Тарик ровно.

— Принят с премией. —