Разрушение Формы - Ярослав Кирилишен

Пустота в стене выглядела странно. Не как свободное место, а, скорее, как выемка или след в масле, откуда вынули ложку. Стена еще помнила форму того, кто здесь стоял. Адам протянул руку и почувствовал ладонью слабо исходящее тепло, как от стула, с которого только что встали. Её забрали отсюда только что.

— Двадцать один, — просчитал Адам вслух, потому что должен был продолжать. — Двадцать два.

Голос прозвучал странно. Коридор не давал эха, а съедал звук сразу. Но говорить было можно. Значит, и слово «хватит» сработает, когда понадобится. Это следовало проверить сразу, как папа учил. Когда приходишь в новое место, найди выход, потом всё остальное.

Адам пошёл дальше. Если тётю Еву переставили, то, наверное, поближе к двери, потому что дверь — единственное место, куда сходились все коридоры. Логика была простая и крепкая, но чем дольше он шёл, тем сильнее к ней подмешивалось другое. Коридор, как будто, ему помогал.

Он заметил это на числе двадцать девять. Коридор всегда был прямой, а теперь в нём появились повороты. И каждый поворот разворачивал так, что дверь оказывалась впереди. Адам решил проверить, развернулся и пошёл обратно, к своему входу, к месту, где очнулся. Шёл, считал, загибал пальцы на поворотах. Четыре поворота, все обратные, а дверь всё равно оказалась впереди. Не за спиной, где ей полагалось быть по всем правилам обычного пространства.

Он остановился.

— Так нечестно, — прокричал он коридору. — Ты поворачиваешь пол. Я иду назад, а ты поворачиваешь.

Коридор молчал, как воронка в ванне. Вода тоже никуда «не хочет», она просто течёт, куда сделан сток.

«Я в гостях, — напомнил себе Адам. — Я Адам Леван, мне семь. Тридцать один. Тридцать два».

И тут случилось то, что он не ожидал. Числа закончились. Не в том смысле, что он забыл, какое дальше. Он прекрасно помнил, что следующее число тридцать три, но, когда он перешел к нему внутри себя, оно не «встало» на своё место. В этом и был весь смысл. Тридцать три означало «после тридцати двух», прочно, как ступенька после ступеньки. А здесь оно повисло, стало просто словом, звуком, «тридцать три», как «абракадабра». Адам попробовал снова, с разгона. Повторил прошлые номера. Тридцать один, тридцать два, тридцать… Лестница оборвалась. Под ногой не было ступеньки.

Он стоял посреди коридора, и впервые за всю его семилетнюю жизнь окружающий мир остался без счёта. Это было страшнее лиц. Страшнее пустого места в стене. Нитка от варежки, о которой говорил Тарик, ослабла. Адам все это время держался за нее, и, вот, нитки нет, а есть бесконечный коридор, где все дороги ведут к двери и где очень, очень легко забыть, что ты в гостях.

«Меня зовут Адам Леван, — проговорил он про себя, медленно, по слову, как несут полную чашку. — Мне семь лет. Я живу в Париже. Маму зовут Агата. Папу зовут Антон. Я в гостях».

Слова пока держали. Слова еще оставались ступеньками, только очень шаткими. Он пошёл к двери, потому что идти больше было некуда, и потому что где-то очень глубоко он уже согласился идти.

* * *

Снаружи, в храме, дым перестал слушаться. Тарик увидел это первым. Прямой и плотный белый дым, поднялся столбом в центре, над головой мальчика.

— Глубина, — процедила Амели сквозь зубы. Она держала свой край круга, и у неё на висках стояли капли. — Тарик, он на глубине. Так не должно. Видящему показывают порог, кромку, первый ряд, а его повело далеко внутрь. Она затягивает его.

— Знаю.

— Час. Мы держим уже час. Она не сопротивляется, Тарик, понимаешь? Нам не тяжело от её сопротивления. Нам тяжело от того, какая она сейчас… внимательная. Она вся здесь. Вся, целиком вокруг одного мальчика. Я такого не чувствовала ни на одном ритуале.

Старик, не прерывая распева, открыл глаза и посмотрел на Тарика. В его взгляде не было паники, возник вопрос. Старики хранителей не задают вопросов на ритуале. Марко держал спину мальчика и молчал. Адам сидел в кругу неподвижно, дыша ровно и редко, лицо у него было спокойное, брови чуть сведены, как у обычного первоклассника над задачей. Губы немного шевелились. Тарик наклонился, всматриваясь. Он умел читать по губам на четырёх языках. Мальчик перестал называть цифры.

Мальчик повторял: «Меня зовут Адам Леван. Мне семь лет. Я в гостях».

— Счёт сломался, — отреагировал Тарик тихо. И впервые за десятки лет его голос дрогнул на ритуале. — Она пытается разорвать связь с нами.

— Выводим? — Амели уже подобралась. — По протоколу без связи…

— Нет!

— Тарик!

— Нет. — Он смотрел на спокойное детское лицо, на шевелящиеся губы. — Мы дали слово, что решает он. Если мы вытащим его сейчас силой, мы сделаем то же, что делает Она и решим за него. При силовом разрыве не возвращаются целыми, вы и я видели это. — Он опустился обратно на своё место, и руки его легли на камень твёрдо. — Держим. Он ещё говорит «я в гостях». Пока он это говорит, мы будем держать.

* * *

Дверь была ближе, чем он думал, или коридор снова помог, теперь уже не скрываясь.

Она была всё та же, деревянная, со стеклянной ручкой, как в бабушкиной старой квартире в Варшаве, и из-под неё шёл свет тонкой полоской, как от ночника. Вблизи дверь оказалась выше, чем положено, или это Адам рядом с ней стал меньше. А перед дверью, спиной к ней, стояла Ева.

Адам понял всё сразу, одним куском, как понимал контрольные задачи, когда они вдруг раскрывались. Почувствовал по её ногам, расставленным, как расставляют, когда держат тяжёлое, по её рукам, прижатым к дереву за спиной, что она удерживала его от входа в дверь.

Получается, что из всех, кто стоял в стенах, двигаться могла только она. И всё свои силы она потратила на это.

— Тётя Ева, — обратился Адам.

Её молодое лицо было близко. Серые глаза очень напоминали папины. Раньше, Адаму казалось, что она не помнит его имя. Теперь же, вблизи, смотря прямо на него, её губы медленно сложили два слога.

«А-дам».

Она всегда знала.

— Я пришёл за тобой, — произнес он. — Ну, не совсем. Я пришёл посмотреть, но и за тобой тоже.

«Уходи», — сложили губы.

— Ты всегда так говоришь. «Не открывай», «уходи». Но кто тогда заберёт тебя отсюда?

И тут дверь у неё за спиной приоткрылась. Ева держала её и не давала распахнуться. Между дверью и косяком появилась всего небольшая щель в палец толщиной, и полоска света снизу стала