Вне закона - Всеволод Владимирович Крестовский

дитяти, когда оно, после вчерашней рождественской елки, прежде всего хватается поутру за игрушку, подаренную вчера, и начинает ею любоваться: дитя давно мечтало и желало получить эту игрушку; она давно уже была особенно мила его сердцу и воображению – и вот теперь, проснувшись, ребенок спешит опять взглянуть на нее заспанными еще глазами, ощутить ее осязанием, понюхать запах ее свежего лака – потому что не успел еще вдоволь налюбоваться ею.

И кажется, ведь никакой особенной перемены не произошло в этой сохранной расписке, она всего лишь на два, на три часа, после погашения долга, перешла в карман покойного и давно уже очень хорошо была знакома Платону Васильевичу во всей форме и подробностях своих, а между тем в эту минуту он любовался ею таким лелеющим, ласкающим взглядом, как будто какою новою новинкой: ему просто весело и приятно было посмотреть, каково-то она из себя выглядит. Этот человек мог испытывать над нею светлое ощущение наивно-ребячьего чувства и мечтать… мечтать беспредельно…

Однако же если чувство его было детски-наивно, то мечты далеко не отличались ребяческими свойствами. Это были мечты серьезного рода.

Уложив опять этот важный документ в надежное хранилище, он присел к письменному столу и над стаканом остывающего чая принялся за расчеты и арифметические выкладки на бумаге, соображая свои гениальные проекты и высчитывая, какие громадные проценты должны принести ему все его грандиозные предприятия, осуществление которых теперь уже не должно замедлиться. Но тут ему встретилось маленькое препятствие: он не знал в точности, до какой именно цифры простираются те суммы, которые успел он вынести из братнина кабинета в кожаном мешке Ирины Борисовны; поэтому он мог рассчитывать пока только приблизительно.

Вельтищев взглянул на часы и увидел, что незаметно просидел около двух часов за этим занятием.

Теперь уже ему не для чего было оставлять долее заветный мешок в посторонних руках, и потому он решил тотчас же ехать за ним к m-me Коробовой.

* * *

Людмила встретила его как ни в чем не бывало. Привет ее был так же обычно ласков и весел, как всегда, очаровательная улыбка и светлый взгляд летели навстречу Вельтищеву – и в этой улыбке, равно как и в этом взгляде, сквозил обычный их внутренний ледяной холодок глубоко бесстрастной натуры. Но – странное дело! – именно этот-то холодок и нравился в ней иным мужчинам; именно он-то и действовал обаятельно на Платона Вельтищева.

– Где это вы изволили, мой друг, пропадать целые четверо суток? – шутя спросила она своего покровителя, но спросила так, как будто имела право в качестве близкой женщины требовать некоторого отчета в его поступках.

– Ах, матушка, все брата погребали! – махнул рукою Вельтищев, принимая кисловатый вид очень уставшего человека.

– Слыхала и даже в газетах читала, – сообщила Людмила. – И во все время ты не успел выбрать ни одной минутки, чтобы заехать ко мне!.. Хорош! – тем же тоном укорила она.

– Где уж там заехать!.. Весь дом вверх дном! – и все это на мне; совсем с ног сбился… Главное – все это так внезапно случилось, – небрежно оправдывался Вельтищев.

– Да в последний раз, как был у меня, ты разве не знал, что брат умер? – спросила она как бы невзначай и бросила испытующий взгляд на Платона Васильевича.

Тот несколько смутился, никак не ожидая такого вопроса.

– Я?.. Н… н… Ну да, конечно, не знал! – замявшись на мгновение, бойко поправился он в ту же минуту.

«Значит, знал», – твердо решила она в душе. Это легкое смущение, которому не могло бы быть места, если бы смерть действительно произошла помимо его ведома, окончательно утвердило Людмилу в ее предположениях касательно «нечистых путей», которыми добыты привезенные к ней деньги. Она с заранее обдуманным умыслом задала последний вопрос, желая проверить до возможной степени свои заключения. Теперь она убедилась и, отбросив всякое дальнейшее исследование, легко и свободно перевела разговор на совершенно посторонние, незначащие темы.

Болтая очень весело и беззаботно, Вельтищев просидел с нею за завтраком около часу.

Но все-таки, несмотря на всю свою веселость, он был как-то необычно рассеян. От тонко-внимательных наблюдений Людмилы не ускользнуло, что в уме у него, должно быть, вертится какая-то назойливая мысль, которую он не знает, как бы половчее привести в действие. И точно: в голове Платона Васильевича бродила мысль о неоконченных давеча вычислениях, о том, знает ли Людмила, что в мешке лежат деньги, раскрывала она его или нет, и о том, как бы поскорее сосчитать эти деньги, как бы половчее добыть теперь мешок от Людмилы, избавясь при этом от всяких ее расспросов, и уехать домой, чтобы тотчас же заняться прерванным делом.

Наконец Вельтищев поднялся и взялся за шляпу.

– А, кстати! Чуть было не забыл! – как бы между прочим спохватился он, прощаясь. – Где у тебя тот сак, который я оставил?

– Все там же, куда ты его сунул, – равнодушно и просто ответила Людмила Сергеевна.

Он достал из-под тюфяка мешок и слегка ощупал его – ничего, все, кажись, в исправности, и набит все так же плотно и туго.

– Что это у тебя в мешке? – спросила вдруг Людмила с совершенно наивным видом самого невинного простосердечия.

– Таинственное нечто, – отшутился Вельтищев.

– Покажи, я хочу видеть! – своенравно схватилась она за стальную цепочку.

– Таинственных вещей непосвященным видеть не полагается, – продолжал он отшучиваться, уклоняя от ее руки свою ношу.

– Ну так посвяти меня, чтобы полагалось, – шутливо настаивала Коробова.

Вельтищев принужденно засмеялся.

– А уж будто вы и не полюбопытствовали заглянуть в него? – спросил он, придавая своему тону оттенок легкого недоверия.

– Я? – подняла она на него взоры с видом чистосердечного удивления. – Да с какой же стати?

– Ба! Это мне нравится! «С какой стати»! Просто в силу любопытства праматери Евы.

– Ошибаетесь, мой милый: любопытство мое не простирается на чужие вещи; я любопытна только в том, что лично меня касается, – не без достоинства заметила Людмила Сергеевна.

– А это вас нимало не касается, – указав на мешок, продолжал он отшучиваться.

– Ну вот потому-то я и не любопытствовала. Да, по правде говоря, – прибавила она как будто совсем искренно, – в течение этих четырех суток я даже и позабыла вовсе, что тут есть какой-то мешок – благо лежал в ногах и нисколько меня не беспокоил. Так, так я и не узнаю, что в нем такое? – снова зашутила Людмила.

– Так и не узнаете, – комически-вежливо поклонился Вельтищев.

– Ну так пошел же вон, гадкий, несносный, противный! – кокетливо хлопнула она его слегка по плечу. – Когда так, я и сама знать не хочу! Теперь хоть бы и говорил, я слушать не стану! Вот же тебе за это!

– О, какое жестокое