Вне закона - Всеволод Владимирович Крестовский

Раза два Коробова прошлась по комнате, как бы обдумывая и соображая что-то.

– Хм… пощадить вас! – иронически усмехнулась она. – Вы запросили пощады только тогда, когда воочию убедились, что вам окончательно уже нет никакого выхода; вы просите потому, что узнали, что даже самая смерть моя поспособствует скорее вытащить на свет божий все ваши преступления… Пощадить вас!..

Людмила Коробова остановилась перед ним и смерила его испытующим взглядом.

– Извольте: я пощажу вас, – согласилась она, – но не иначе, как на основании моих условий, которые вы примете без возражений.

– Я слушаю, – склонил он в знак согласия свою голову.

– Хорошо, будем договариваться. Прежде всего я хочу быть вашею законною женою, – начала Людмила. – Роль содержанки безнравственна, роняет мое положение, и потому она мне глубоко противна. Я хочу носить ваше имя, принадлежать к вашему кругу, хочу быть женою, а не кокоткой. Это мое первое и необходимое условие. Согласны вы будете принять его?

– Но… ведь вы замужем, – слабо возразил Вельтищев.

– Это уж другое дело, и речь об этом впереди, – осадила его Людмила. – Вы изыщете средства развести меня с мужем, – продолжала она, – употребите для этого деньги, связи ваши, влияние, интригу – все, что хотите, хотя бы даже новое преступление, но я должна быть разведена с ним. Это мое второе условие.

Вельтищев опять ответил молчаливым склонением головы.

– Когда я буду разведена, вы на мне женитесь. Я сама скажу вам, когда наступит для этого время, – продолжала предписывать ему Людмила. – Деньги ваши, со всеми доказательствами вашего преступления, будут находиться в тех руках, в которых они и теперь, и я возьму их из этих рук не ранее того, как выйду за вас замуж. Затем деньги эти останутся не вашим, а моим собственным благоприобретенным состоянием, а доказательства будут все в тех же руках.

– К чему же это?.. Чтобы лишить меня покою? Чтобы вечно мучить меня? – угнетенно возразил Вельтищев.

– Нет, не для этого, – опровергла она, – не для этого, а для того, чтобы держать вас в руках; для того, что если вам придет когда-нибудь мысль избавиться от меня, спровадить меня на тот свет по примеру вашего брата, то доказательства вашего нынешнего дела тотчас же выплывут наружу и вы все-таки не избегнете каторги. Но если вам такие мысли приходить не будут, то я наперед вам ручаюсь за полное ваше спокойствие и безопасность. Это мое третье условие.

– Но мне нужны деньги… Мне необходимо надо, чтобы они были моими, потому что от этого зависит все мое благосостояние, вся будущность, – возразил Вельтищев.

– Будут ли они вашими или моими – это решительно все равно, как скоро я сделаюсь вашею женою, – порешила Людмила, – благосостояние ваше от этого нисколько не потерпит.

– Нет, потерпит! – не соглашался Платон Васильевич. – Мне эти деньги нужны для моих предприятий, которые мне могут принести миллионы: а раз что они ваши, я не могу свободно ими распоряжаться.

– Для этого вам стоит только подробно и основательно посвятить в ваши предприятия меня, – предложила Людмила Сергеевна, – и если я найду, что они точно выгодны, я сделаюсь участницей и тогда, конечно, позволю распорядиться тою суммой, которую они потребуют, а если они не выгодны, то вам же лучше: я сохраню, по крайней мере, средства для нашего дальнейшего благосостояния.

– Но… вы забываете, что я не один, – сделал Вельтищев еще одну слабую, и уже последнюю, попытку, – вы забываете, что по поводу этих денег я волей-неволей связан с другою особой…

– То есть с кем это? С госпожою Вельтищевой, которая заодно с вами обработала своего мужа? – прищурилась Людмила Сергеевна.

– Хотя бы и так, – согласился Платон.

– Хм… Вот оно что!.. Ну на этот счет можете быть совершенно покойны. Во-первых, я думаю, – продолжала она, – что у нее и без этих денег останется после мужа достаточно средств для жизни; а во-вторых, она не пойдет доказывать на вас в суд, потому что это значило бы на самое себя накидывать мертвую петлю, а идти на каторгу, полагаю, ей нет ни малейшего расчета.

Вельтищев почувствовал себя окончательно сбитым на всех пунктах. Больше возражать было нечего.

– Теперь я, со своей стороны, могу обещать вам одно, – приступила Людмила к изложению своего последнего условия. – Где бы мы ни были, где бы мы ни жили, я всегда, среди всякого общества, сумею поддержать достоинство вашего имени и дома: не бойтесь, сумею снискать себе всеобщее уважение – на то я и буду называться вашею женою. Вы нигде и никогда за меня не покраснеете. Нечего и говорить, что я заранее обеспечиваю себе полную свободу действия и поступков (это само собою подразумевается), но можете быть твердо уверены, что я – хоть бы даже по свойствам моей натуры – никогда не употреблю во зло этой свободы и не поставлю вас в то жалостное положение, каким пользуются в свете рогатые мужья. Надеюсь, что этих украшений вы никогда носить не будете. Итак, Платон Васильевич, я сказала все! – заключила она со своею холодно-беззлобною и спокойною полуулыбкой. – Теперь согласны ли вы на мои условия?

Что было отвечать ему на это? И где, и какой выход из этой замкнутой железной клетки? Он видел, чувствовал и сознавал только одно: что нравственная воля и характер этой женщины неизмеримо выше, тверже и сильнее его собственной, далеко не слабой воли и характера. Коса нашла на камень. Все здание, нагроможденное им, оказалось карточным домиком, тогда как она из этого же самого материала сумела быстро воздвигнуть такую твердыню, под которую подкопаться у него не было ни средств, ни силы. Он почувствовал себя окончательно в руках женщины, которую вдобавок любил всею силою физической привязанности и страсти. Эта страсть и прежде еще неоднократно заставляла его невольно выказывать нравственную слабость пред обаянием ее странной красоты, а теперь – было исключительно уже в ее воле спасти его или прямо с эшафота отправить на каторгу. Но в душе его блистал еще какой-то смутный луч надежды. «Нет, это еще не все! Этим еще не кончено с тобою! – мелькала ему живительная мысль. – Я притворюсь, я покорюсь на время, но этим у тебя не кончится! Посмотрим, кто кого перехитрит и чья возьмет впоследствии!»

– Дьявол! – прошептал он, подавляя в груди истерически злобное рыдание. – В чем же выбор, позор или рабство?.. Это все, что ты предлагаешь… Изволь! Я выбрал! – решил он после минуты тяжкого, по-видимому, колебания. – Я выбрал: я – раб твой навеки!

Людмила подошла к нему, со своими ясными глазами, и протянула прекрасную руку.