Вне закона - Всеволод Владимирович Крестовский

Часть вторая

I. «Игра начинается»

– Отпросись со двора и приходи ко мне вечером… сегодня! – шепнул Вельтищев на ухо горничной Палаше, уходя от Людмилы Коробовой. Он был уже на лестнице, шепча эти слова, а для того, чтобы предложение его имело некоторую долю основательности, усилил его двадцатипятирублевой бумажкой, ловко всунутой в руку горничной.

Та, почувствовав на ладони деньги, с приятною улыбкой утвердительно кивнула ему головою.

– Придешь?

– Непременно.

– Я жду тебя весь вечер.

«Хорошо, хорошо!» – ответили ему безмолвные кивки и подмигиванья Палаши.

* * *

Платону Вельтищеву еще в первый раз в жизни доводилось ждать с таким лихорадочным нетерпением свидания с женщиной, которая по общественному положению своему была не более как горничной его любовницы.

«Деньги, ласку, вино, соблазн – все надо пустить в ход, чтобы выпытать! – думал Вельтищев, закусывая губы и нервно шагая по кабинету. – Но допытаться надо необходимо!.. необходимо! И притом сегодня же, чтобы знать, как действовать… Надо сообразиться… Она, верно, знает хоть что-нибудь!»

Главная сила всего дела заключалась теперь для него в том, чтобы знать – где, в чьих руках находятся украденные деньги.

Давеча он по необходимости должен был, как баран, пассивно склонить свою голову перед Людмилой, покоряясь безусловно всем ее велениям, потому что другого выхода ему не было. Но ни его ум, ни его гордость, ни его самолюбие, ни все его планы и расчеты на блестящее и независимое будущее не могли помириться с таким положением. При воспоминании о том, что было сегодня, и при мысли о будущем, которое сулит ему Людмила, – вся душа его возмущалась, все сердце кипело непримиримою злобой. Он чувствовал, что его жестоко оскорбили, жестоко обманули, надругались над ним и готовы вертеть его особой, как ничтожным мячиком; он чувствовал, что во время сегодняшнего свидания с Людмилой уже сыграл жалкую роль подобного мячика, что начало ею положено, а теперь следует ждать дальнейшего и еще горшего продолжения. С нынешнего дня он ненавидел, но – увы! – все-таки любил эту женщину, любил силою той животной страсти и физической привязанности, которая в громадном большинстве является отличительным и характерным признаком «любви» людей нашего времени, потому что и самая любовь является в этих людях не тем здоровым и возвышающим чувством, которое сродни нормально развитому человеку, а болезненным капризом уродливо-извращенной натуры.

Но главное для него заключалось все-таки в деньгах. Ему во что бы то ни стало надо было вырвать их из неведомых рук, сделаться опять бесспорным обладателем всех своих богатств.

Для поддержки его нравственной энергии ему нужна была кипучая деятельность, мечты и надежды на свои громадные предприятия.

Это был своего рода азартный игрок, но игрок такой, которого не могло удовлетворить никакое узкое и тесное поле карточного стола; при такой всепожирающей страсти к быстрой, легкой и громадной наживе его зеленым полем могли бы быть только европейские биржи.

И вдруг все это лопнуло, все это потеряно!..

Вот с чем не мог помириться Вельтищев, вот против чего он задумывал бороться в эту минуту.

Для такой борьбы все средства в его сознании были равно хороши и пригодны.

Одного только нельзя было: спровадить Людмилу на тот свет по примеру двоюродного брата. В силу ее предостережения он знал, что ее смерть тотчас же отправит его на скамью подсудимых и, стало быть, рушит все дальнейшие надежды и планы.

Значит, кроме этого средства, все остальное возможно. Надо только действовать ловко и осмотрительно.

Но убивать Людмилу ему вовсе не хотелось. Ненавидя и любя ее в одно и то же время, он жаждал над нею торжества, но торжества совсем иного рода; ему захотелось теперь обменяться с нею взаимными ролями, хотелось сделаться опять сильным, независимым человеком, полноправным и бесконтрольным обладателем всех своих средств и через то подчинить себе опять эту столь обаятельную для него женщину, властвовать над нею, сделать ее своею безусловною рабою. Он был бы счастлив, если бы не Людмила за ним, а он за нею знал теперь какое-нибудь кровавое преступление. Тогда бы он держал ее в своих руках, в силу постоянного страха, что он может открыть и выдать ее преступление, тогда бы он мог заставить ее любить его и наслаждаться ее любовью до тех пор, пока самому вздумается. Ненависть, которую в данную минуту вместе со страстью питал он к Людмиле, подсказывала ему, что это была бы лучшая, торжествующая месть, какую он только мог бы нанести ей за все зло, за все коварство, причиненное ему этою женщиной.

Вот почему он так нервно ходил по своему кабинету и с такою лихорадкой ждал условленного свидания.

* * *

В восьмом часу вечера человек с некоторым недоумением доложил ему, что пришла с черного хода какая-то девушка, которой нужно его видеть.

– Палаша?! Сюда! Сюда, Палаша!.. Ко мне! – кинулся к ней навстречу Вельтищев. – Здравствуй, моя милая!.. Как я рад, что ты пришла!.. Снимай твою шляпку… садись… Сюда – здесь покойнее… Чего ты хочешь? Чаю, кофе, шоколаду, конфет или фруктов?

Вельтищев с такою радостью и так суетливо хлопотал около своей гостьи, что та поневоле глядела на него недоуменными глазами.

Он заметил это и почувствовал свою ошибку. Но что же делать! После долгого и томительного ожидания первый порыв его был так невольно стремителен, что он позабыл о необходимой выдержке.

– Вам угодно было видеть меня? – проговорила наконец Палаша.

– Да, да, моя милая!.. И ты видишь, как я рад твоему приходу… Мне надо кой о чем потолковать с тобою, но это потом… а пока – ты моя гостья, и я хочу прежде всего угостить тебя.

Он приказал человеку, чтобы на стол сейчас же были поданы фрукты, вино, чай и сладкие печенья.

Палаша не знала, что и думать о таком приеме.

Он сам помог ей снять шляпку, скинуть пальто и усадил на широкий турецкий диван, куда камердинер придвинул им стол с чайным прибором.

– Мы сегодня одни и оба будем хозяевами, – весело предложил ей Вельтищев. – Ты, как хозяйка, угощай меня чаем, а я по-хозяйски стану угощать тебя вином и фруктами.

И он налил ей вместительную рюмку сладкого венгерского.

Палаша с полным аппетитом ела печенья и фрукты, пила чай и вино, и хотя все еще недоумевала, однако глазки и щечки ее разгорелись, а губы то и дело слагались в приветливую улыбку.

Платону крайне хотелось напасть поскорее на руководящие нити и следы своего дела, но он чувствовал, что пока еще не время, что надо погодить немножко, и потому, сдерживая себя, старался шутить