Вне закона - Всеволод Владимирович Крестовский

– И это ты правду говоришь, Палаша?

– Как Бог свят на небе! – искренно и открыто подтвердила горничная.

«Значит, дело обработано не с ним», – подумал Платон Васильевич.

– Так ушел он, говоришь ты, скоро?

– Даже очень скоро; как, почитай, вслед за вами пришел, так не более десяти минут и оставался.

– Ну а потом, после его ухода, что делала Людмила Сергеевна?

– Потом… потом они не велели никого принимать, даже и вас самих не велели, и сколько-то времени сидели у себя в спальной даже совершенно одни и затворимшись на ключ. Мне это даже довольно странно показалося, зачем они одни и вдруг на ключ запираются, потому никогда этого не бывало.

– А потом? – допытывал Вельтищев, у которого сердце забилось тревогой сомнения и надежды.

– Потом они приказали мне кликнуть извозчика и поехали куда-то…

– В котором часу это было?

– Так примерно в двенадцатом.

Платон Васильевич кивнул головой и погрузился в некоторые соображения. Он вспомнил теперь, что вчера вечером, когда ему удалось наконец вырваться от Ирины в свою квартиру, лакей его доложил, что в его отсутствие приезжала г-жа Коробова; но вчера он не обратил на это сообщение никакого внимания; в настоящую же минуту оно получало некоторую важность. Выйдя под благовидным предлогом из комнаты, он тихо осведомился у своего человека, в какой именно день и в котором часу заезжала к нему Людмила. Показание дня и времени, данное лакеем, совершенно совпало с показанием Палаши. «Значит, она была у меня», – вполне справедливо заключил Вельтищев; но это заключение еще ровно ничего существенного ему не пояснило.

– Теперь вот что, Палаша, – озабоченно обратился он к своей гостье, вернувшись в кабинет, – скажи ты мне, долго проездила тогда Людмила Сергеевна?

– С час времени, не больше.

– И после того воротилась домой? Хорошо. Но что она делала дома, когда вернулась?

– Опять же, этого я не знаю, потому они снова замкнулись на ключ и только уж часа в два ночи приказали мне кликнуть извозчика.

– Как! Опять извозчика? – оживился Вельтищев.

– Опять.

– И ты не знаешь, куда она ездила?

– То-то вот, что знаю! – похвалилась Палаша. – И потому говорю вам, что вы совсем напрасно ревнуете и беспокоитесь. Я сама даже рядила извозчика в Свечной переулок, а в Свечном переулке – сами знаете – живет ихняя мамаша. Они к мамаше ездили.

Кончик запутанного клубка, как радостная надежда, мелькнул в сознании Вельтищева.

– Ты не помнишь, – продолжал он, стараясь быть как можно спокойнее, – она никакой вещи не увозила с собою?

– Н-нет, кажись, в руках у них был узелок какой-то…

– Узелок?

Вельтищев от радости чуть не бросился на шею к Палаше.

– А назад она как – с узелком или без узелка уже приехала?

– Назад-то, кажись, что… без узелка, – старалась вспомнить девушка. – Да, точно, без узелка! – подтвердила она.

– И долго пробыла у матери?

– Часу уже в четвертом вернулись и легли спать… Я и раздела их.

«Стало быть, деньги у матушки!.. Вот они где, эти „надежные руки“!» – злобно подумал Вельтищев.

– Теперь скажи ты мне откровенно, – продолжал он, – был кто-нибудь у Людмилы Сергеевны в течение этих дней, пока меня там не было?

– Окромя мамаши, никого не бывало, и сами они никуда не выезжали; а мамаша раза два заходила, – сообщила горничная.

– Ну а не заметила ты, о чем они говорили между собой?

– Нам господские разговоры где же знать, – пожала плечами Палаша, – потому говорили они промеж себя все тихо, затворимши двери, а когда ежели я входила по какому делу, так они сейчас же свой разговор прекращали и при мне никакого разговору не было.

«У мамаши! У мамаши!.. О да! Теперь верно, что они у мамаши!» – думал Вельтищев, взволнованно шагая по комнате.

– Вот что, Палаша! – решительно остановился он перед девушкой, пристально глядя ей в глаза и дружески положив ладонь на плечо ее. – Дай мне твою руку!.. Вот так!.. Ты помнишь, что я тебе предложил. Я сдержу мое слово, а начало ты уже и сегодня видела… Если хочешь быть счастлива, если хочешь, чтобы я тебя вознаградил и обеспечил – возьмись помогать мне!.. Даешь свое слово?.. Хочешь быть мне верною слугою и другом?

– Помилуйте, Платон Васильевич, да я завсегда готова! – жеманно потупив глазки, заговорила девушка. – И не токмо что из-за интересу какого, а просто любя вас…

– За мое добро и любовь Людмила Сергеевна отплатила мне черною неблагодарностию! – с чувством продолжал Вельтищев. – Я с нею расстанусь, Палаша… но прежде мне надо кое-что выследить… Тебе это удобнее, чем мне… Берешься ты за это?

– Я с моим удовольствием, Платон Васильевич, но только что же мне следить за ними, коли у них, окромя вас, нет никаких приятелев?..

– Ну уж это мое дело! – настойчиво перебил Вельтищев. – Когда придет время, я тебе скажу, что именно нужно будет сделать и как поступить! А пока следи ты зорче за всем: кто, и когда, и сколько раз у нее бывает без меня; в особенности следи за матерью и старайся подслушивать их разговоры. Понимаешь?

– Как не понять, Платон Васильевич!.. Дело немудреное.

– Но только ни гугу!.. Молчок прежде всего! – внушительно предостерег Платон. – Смотри ни перед кем не проврись и помни, что от Людмилы Сергеевны ждать тебе нечего, а от меня ты все получишь!

* * *

«Теперь посмотрим еще, чья возьмет! – злобно потирая ладони, думал он после ухода Палаши. – Потягаемся!.. Хоть и „верные руки“, но надо на эти „верные руки“ устроить верные сети… Игра начинается, игра неприятная, быть может, нелегкая, но… извольте, Платон Васильевич, выйти из нее победителем!»

II. Петербургский тантал

На следующее утро, едва лишь Вельтищев успел проснуться, как человек подал ему два письма. Одно – исполненное скорби и смятения – было от Ирины, которая призывала его к себе, хотя бы из сострадания к ее любви, мучениям и страху; другое – от Людмилы Коробовой, которая в самых изысканных выражениях предлагала ему «немедленно» заняться хлопотами «по известному делу». Вельтищев ясно почувствовал ту холодную, повелевающую и неуклонную волю, которая была очень понятна для него, сквозя из-под всей изысканно-вежливой и милой внешности последнего послания.

Оба эти письма и огорчили, и озлили его в одно и то же время. Одна из этих женщин его любила, и любила до самоотвержения, но он скучал ею и тяготился ее любовью; другая его не любила – мало того: презирала его, повелевала им, эксплуатировала его, высасывала его средства, как паук высасывает муху, обокрала и уничтожила его – но он все-таки чувствовал, что эта