Современный детектив. Большая антология. Книга 12 - Андреас Грубер

несколько печенюшек «Салерно» из шкафчика и стакан молока из холодильника. Поев и попив, сполоснула стакан и поставила сушиться на полку. Собрала крошки печенья в ладонь и выбросила в мусорное ведро, потому что Фальшивая Мама говорила: «Убирай за собой, мелкий грызун». Мышка старалась делать то, что ей велели.

У нее все получилось почти бесшумно.

Затем она стала карабкаться вверх по лестнице, но на полпути у нее защекотало в носу.

Бедняжка изо всех сил старалась вести себя тихо. Но чихание — это рефлекс, от него никуда не деться. Как не деться от дыхания, радуг и полнолуний. Когда процесс пошел, остановить его уже нельзя, хоть Мышка и старалась. Отчаянно старалась. Она прижала ладони к носу, ущипнула себя за переносицу, дотянулась языком до нёба, задержала дыхание и взмолилась Богу, чтобы это прекратилось. В общем, сделала все, чтобы не чихнуть.

И все равно чихнула.

Сэйди

Еду по узкой гравийной дорожке и останавливаюсь у часовни. Меня сразу приветствует ворвавшийся в салон порыв ветра. Выхожу и иду, лавируя между надгробиями и деревьями. Обычное кладбище.

Участок, где похоронена Элис, еще не зарос. Это свежая могила, засыпанная землей и снегом. Памятника нет — пока нет. Его поставят потом, когда земля осядет. Сейчас же могилу Элис можно отыскать только по секции и номеру.

Имоджен стоит на заснеженной земле на коленях. Слышит мои шаги и оборачивается. Заметно, что она плакала. Старательно нанесенная черная тушь размазалась по щекам. Глаза красные, опухшие. Нижняя губа дрожит. Девушка прикусывает ее, чтобы унять дрожь. Не хочет, чтобы я видела ее слабость.

Сейчас Имоджен выглядит младше своих шестнадцати, но она по-прежнему травмирована и озлоблена.

— Долго же ты добиралась, черт побери…

Честно говоря, я подумывала вообще никуда не ездить. Позвонила Уиллу — рассказать о присланных Имоджен фотографиях, — но он опять не ответил. Я уже возвращалась к парому, когда поддалась уговорам совести и все-таки решила приехать. Баночка с рецептурными таблетками валяется рядом с Имоджен с закрытой крышкой.

— Зачем они тебе?

Она небрежно передергивает плечами.

— Подумала, пригодятся. Матери ни хрена не помогли, но вдруг мне помогут…

— Сколько ты выпила?

— Пока ни одной.

Не уверена, что она говорит правду. Осторожно приближаюсь, наклоняюсь и хватаю баночку. Открываю крышечку и заглядываю — внутри действительно таблетки, но я не знаю, сколько их было всего.

На улице в лучшем случае градусов тридцать[406]. Ветер пронизывает насквозь. Натягиваю на голову капюшон и засовываю руки в карманы.

— Ты же замерзнешь насмерть.

Неудачно выбранное слово, учитывая обстоятельства.

На девушке ни куртки, ни шапки, ни пальто. Нос сильно покраснел. Щеки от холода пошли розовыми пятнами. Сопли стекают с кончика носа на нижнюю губу. Она слизывает их языком, и я вспоминаю, что Имоджен еще ребенок.

— Вряд ли мне так повезет.

— Ты же не всерьез…

Но Имоджен вправду считает, что лучше было бы умереть.

— Звонили из школы, — говорю ей. — Сказали, опять прогуливаешь.

Девушка закатывает глаза:

— Ну надо же…

— Имоджен, что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, хотя вопрос этот чисто риторический. — Ты сейчас должна быть в школе.

Имоджен пожимает плечами.

— Мне не хотелось. И ты мне не мать, чтобы указывать, что делать.

Она вытирает глаза рукавом рубашки. На ней черные рваные джинсы. Красно-черная рубашка расстегнута, из-под нее выглядывает черная футболка.

— Ты рассказала Уиллу про фотографию, — продолжает Имоджен. — Зря.

Она поднимается на ноги. Я снова невольно удивляюсь ее росту: девушка такая высокая, что смотрит на меня сверху вниз.

— Это почему?

— Он мне не отец, черт побери. К тому же я показывала ее только тебе.

— Не знала, что это секрет, — я делаю шаг назад, оберегая личное пространство. — Ты не просила ничего не говорить ему, иначе я промолчала бы.

Она закатывает глаза. Поскольку знает, что это вранье.

Ненадолго наступает тишина. Имоджен задумчиво молчит. Интересно, зачем она позвала меня сюда? Я по-прежнему настороже и не доверяю ей.

— А ты знала своего отца? — Отступаю еще на шаг и упираюсь спиной в дерево. Имоджен впивается в меня взглядом. — Я вот думаю, что ты очень высокая. Твоя мать не вышла ростом, верно? Уилл тоже. Видимо, у тебя отцовские гены.

Теперь я начала запинаться, что не укрылось ни от меня, ни от нее.

Имоджен уверяет, что не знает отца, но знает, как зовут его, его жену и что у них трое детей. Она рассказывает, как выглядит его дом. Что он оптометрист[407] и носит очки. Что его старшей дочери Элизабет пятнадцать — она всего на семь месяцев младше Имоджен. И у Имоджен хватает ума понять, что это значит.

— Он сказал моей матери, что не готов к отцовству.

Очевидно, это не так. Просто он не хотел становиться отцом Имоджен.

Я вижу по выражению лица девушки: ей по-прежнему больно от мысли, что отец отказался от нее.

— Дело в том, — начинает она, — что если б моя мать не была все время так чертовски одинока, то, возможно, не потеряла бы волю к жизни. Если б он ответил ей взаимностью, возможно, она подольше задержалась бы на этом свете. Она так устала притворяться счастливой каждый день, черт возьми… Несчастной внутри, но счастливой снаружи. Никто не верил, что ей больно, даже врачи. Она никак не могла доказать, что ей больно. Ничем не могла себе помочь. Все эти гребаные скептики — это они убили ее.

— Фибромиалгия — страшная болезнь, — сочувствую я. — Жаль, мы не были знакомы с твоей матерью. Может, я сумела бы помочь ей…

— Чушь собачья. Никто не мог ей помочь.

— Я бы постаралась. Сделала все, что в моих силах.

Ее смех похож на кудахтанье.

— Ты еще глупее, чем пытаешься казаться. Похоже, у нас есть кое-что общее…

Имоджен меняет тактику? Я не верю своим ушам.

— Да ну? И что же?

Не могу вообразить, что могло бы связывать меня и Имоджен.

Девушка подходит ближе.

— И ты, и я, — она тычет пальцем в пространство между нами, — мы обе ненормальные.

Сглатываю ком в горле. Имоджен делает еще один шаг вперед, ее палец упирается мне в грудь. Кора дерева царапает спину. Я не в силах пошевелиться. Имоджен повышает голос, теряя над собой контроль:

— Ты решила, что можешь просто заявиться и занять ее место. Спать в ее постели. Носить ее одежду. Но ты — не она. И никогда не станешь ею! — Девушка срывается на крик.

— Имоджен, — шепчу я. — Я никогда…

Она опускает голову, пряча