Тогда и только тогда, когда снег белый - Лу Цюча

– Точно. Мы совершенно не были уверены, что нам хватит сил выдержать все это до выпуска. Будущее представлялось мрачным, кто знает, возможно, нам пришлось бы бомжевать… Поскольку ничего хорошего я сказать не могла, я ограничилась несколькими вежливыми фразами. Тогда она сообщила, что по сложившейся практике наше наказание, скорее всего, прекратится в течение полугода, но вот отношение к нам со стороны учащихся, дискриминация, конечно, продлятся до конца обучения.

– Ясное дело.

– «Ваше счастье, что»… Затем она произнесла нечто весьма загадочное. Я не поняла, что она имеет в виду под словом «счастье»: то ли то, что нас не исключили, как Лу Ин, то ли то, что не убили, как Тан Ли.

– Я думаю, она имела в виду, что травля в отношении вас не могла усугубляться и дальше после случившегося… После всего, что произошло с Тан Ли, травля должна была стать табу, и администрация приложила бы все усилия, чтобы никто больше не осмелился зайти так далеко. Учительница Яо имела в виду, что, несмотря на дискриминацию со стороны коллектива, вы все равно смогли бы доучиться и получить аттестат.

– Да, именно об этом она и говорила. После этого она добавила: «Вы, должно быть, совсем отчаялись».

На сей раз Фэн Лукуй нахмурилась и покачала головой в знак того, что не поняла смысла слов Яо Шухань. Про себя она подумала, что, возможно, это такая манера общения – снова и снова напускать туман, чтобы заинтересовать собеседника.

– Ее слова потрясли нас. «Неужели вы думаете, что вас никогда не простят?» – спросила она нас. Очевидно, что этот вопрос не требовал нашего ответа, поэтому она сразу же продолжила: «Независимо от того, какими будут наказание и степень его тяжести, то, что вы делали с Тан Ли, невозможно простить. Никогда. Какой бы травле вы сейчас ни подвергались, даже если вас начнут ежедневно избивать, или отчислят, как Лу Ин, или, наконец, посадят в тюрьму, вас невозможно простить. Простить вас может только Тан Ли, но ее больше нет».

– Все это казуистика, однако учительница Яо определенно понимала, что вы не плохие по своей натуре, поэтому она так сказала. Если бы вас не мучила совесть и вы не жаждали общественного прощения, то эти слова не имели бы никакого смысла. И что же вам, по ее мнению, следовало делать?

– Она не сказала, только отговорила нас бросать учебу.

– Безответственно с ее стороны.

– Возможно, это и был главный совет: не делать лишних движений.

– Плыть по течению и постепенно все забыть?

– Как можно забыть такое? Стоит только мне оказаться вместе с Вэйвэй, как все, что мы тогда творили, всплывает в памяти. Нам не нужны никакие вещественные доказательства того, что происходило: мы обе и есть наилучшие доказательства.

– Вы часто видитесь?

– Мы все еще живем вместе. Она поступила на факультет физической культуры и спорта и уже закончила его. Сейчас зарабатывает тем, что учит людей играть в бадминтон. Я тоже зарабатываю частными уроками, вместе мы снимаем жилье недалеко отсюда. – Испугавшись, что ее слова могут быть неверно истолкованы, У Сяоцинь добавила: – После окончания учебы она, разумеется, хотела снимать собственное жилье, но вдвоем выходит дешевле. В основном она работает в Тунцзи и Фудане, а по моему студенческому она может питаться в здешней столовой…

– Не волнуйтесь, не стоит ничего объяснять. История вашей дружбы меня совершенно не интересует.

У Сяоцинь явно была потрясена подобными словами. Она взяла чашку и, не донеся до рта, поставила обратно.

– Тебя не удивляет, что у меня до сих пор такие хорошие отношения с девушкой, которая окончила университет три года назад? Если говорить откровенно, то наши совместные воспоминания в большинстве своем невыносимы. Как только мы оказываемся вместе, то не можем удержаться от воспоминаний. Возможно, чем быстрее мы прекратим наше общение, тем легче нам станет, но, как только это произойдет, накатит невыносимая скука… – С этими словами она поднесла левую руку, в которой прежде держала кофейную чашку, к уху и поправила волосы. – Все-таки есть вероятность, что нам никогда не удастся завести новых друзей.

– Вы пока что не вышли из тени произошедшего.

– Пожалуйста, не нужно так говорить. – У Сяоцинь занервничала, ее голос стал громче. – «Тень» и тому подобное – это слова, употребляемые в отношении жертвы, не так ли? Вэйвэй и я – виновники всего этого, поэтому «приговор» будет более уместным.

– Приговор? Что ж… это верно. – Фэн Лукуй отхлебнула какао, которое уже начало остывать. – Хоть я не знаю, что вы и Хо Вэйвэй вытворяли с Тан Ли, насколько мне известно, травля в кампусах может легко перейти всякие границы, вплоть до нарушения закона. Если ее родители подадут в суд, возможно, вы окажетесь за решеткой.

– Поначалу я постоянно об этом думала, даже гадала, стоит ли мне признавать свою вину, если полиция по ошибке арестует меня как убийцу.

– Если вам так нравится мучить себя, могу представить богатство вашей фантазии, когда дело касается издевательств над другими. Вы были главной зачинщицей травли Тан Ли, не так ли? – перешла к делу Фэн Лукуй и, видя, что собеседница медлит с ответом, добавила: – Ладно. Оставим этот разговор, пока не появится Хо Вэйвэй.

– Ты права. Я немного страдаю от мании преследования. Когда я получила извещение о зачислении, то сразу же разволновалась, станут ли надо мной издеваться в общежитии. Сперва я только и делала, что нервничала, потом без конца представляла разнообразные сцены издевательств, которые вполне могли стать реальностью. После того, как отношения с Тан Ли зашли в тупик в десятом классе, я просто проделала с ней все, что рисовало мое воображение.

– Лучше бы вы использовали свое воображение для написания романов, а не для травли живых людей.

– Я писала в десятом классе. Тан Ли очень нравилось. С тех пор я не написала ни строчки.

– Кто бы мог подумать, что у вас есть литературный талант. Вы поэтому поступили на факультет английского языка и литературы?

– Нет, совсем нет. В то время зачисление происходило на основании баллов, полученных годом ранее; мне повезло, что хватило баллов на мой факультет, только и всего. Мне это больше неинтересно. Проза, поэзия – все это кажется мне таким далеким. Писатели и поэты подсовывают читателю отрывки того, что занимает их чувства или представляет для них интерес, отбрасывая все заурядное, многословное, неинтересное… Они пишут не о человеческой жизни, а о некоем экстракте, который редко встречается в реальности. Литературный миг – и только. Однако в моей жизни больше не будет таких литературных мгновений.