Отсроченный платёж - Макс Александрович Гаврилов

спускался в поросшую ивняком седловину, был весь усыпан оградками, памятниками, крестами. Здесь уже никого не хоронили лет двадцать, свежие могилы копали на спуске, прямо у границы кладбища. Рощин остановился и поглядел вперёд. Там, за границами оврага, вновь начинался подъём, и в паре километров Павлу хорошо был виден нефтеперерабатывающий завод, огромное промышленное производство с кучей зданий, технологических сооружений, вышек, цистерн, труб. Венцом всему был столб пламени из факельной установки, и это пламя как бы завершало смысловую картину действительности. Огонь – символ жизни, делал пейзаж цветным, затем происходил плавный переход от чётких силуэтов завода к покрытой туманом чёрно-белой низине, из которой на Рощина смотрели кресты, кресты, кресты… Символично, подумал Павел. Он достал из кармана телефон, ещё раз перечитал вчерашнее сообщение: «Встреча невозможна. Ты не забыт». Он вздохнул, убрал телефон в карман и продолжил свой путь. Метров через пятьдесят он обогнул огромную гранитную плиту, очевидно, памятник какому-то очень важному при жизни гражданину, сделал ещё несколько шагов и остановился. С фотографии на памятнике на него смотрела мама. Павел сам выбрал это фото, сделанное лет двадцать назад, мама на снимке была ещё молода, и Рощин хотел помнить её именно такой, красивой, здоровой и с улыбкой на лице. Он опустил ладонь на земляной холмик, другой рукой аккуратно положил к фотографии цветы:

– Привет, мам!

Он достал из кармана пачку сигарет, хотя не курил уже больше пяти лет.

– Прости, я закурю.

На Рощина вдруг стало накатывать странное отчаяние. Отчаяние невозможности что-то исправить. Руки била мелкая дрожь, он как-то неуклюже раскурил сигарету.

– Вот, цветы тебе принёс… Знаешь, я очень жалею, что не дарил тебе цветов. И не приезжал подолгу. Прости, мам… А сейчас так много хочется рассказать, и так обо многом спросить… Но ты знаешь, вот всё думал успею… На следующей неделе или завтра… Помнишь, ты обижалась что не звоню? – Рощин грустно улыбнулся, он не заметил, как слёзы давно катились по его небритому лицу. – А я всё как-то.... Некогда.... Попозже… А теперь вот некому.

Он вытер рукавом наполовину высохшую слезу, погасил окурок. Несколько минут сидел молча, глядя куда-то вдаль.

– А помнишь, ты рассказывала об отце? Помнишь, как я уезжал на его похороны? Ты говорила, что в письме написано, что это рак? Нет, мам, всё не так. Знаешь, когда я приехал, он уже неделю как похоронен был. Мне ключи от квартиры соседка передала. Хорошая оказалась женщина…

Рощин помолчал. Давние события его приезда в Питер стояли перед глазами и ему казалось, что он помнит даже запах жареной картошки в квартире отцовской соседки:

– Ты выпей, парень. За упокой души Константина Витальевича. Хороший был человек.

Рощин опрокинул в себя рюмку тёплой водки, нутро обожгло и стало невыносимо муторно. Он глубоко вдохнул в себя запах горбушки чёрного хлеба и быстро закусил мерзкий вкус солёным огурцом. Соседка хлопотала у плиты, в соседней комнате её десятилетний сын терзал скрипку под монотонные советы репетитора. Павел огляделся. Квартира была огромной, высокие, дореволюционные потолки, местами сохранилась даже лепнина, паркет точно такой же, как в квартире отца, и большие окна, выходящие на третью линию Васильевского острова. Рощин никогда до этого не бывал в таких квартирах. Выросший в квартале типовых хрущёвок, он любовался каждой дверной ручкой, каждым изгибом оконных рам, казалось, что все предметы вокруг знают очень много интересных историй, но отчего-то молчат. Вообще, это ощущение «знающей молчаливости» окружающего пространства не покидало его с самого приезда в город на Неве. Между тем соседка открыла подвесной буфет, достала из него какой-то конверт и села напротив Рощина:

– Вот. Константин Витальевич сказал, что ты обязательно приедешь. Это его письмо, он просил тебе передать, если с ним что… А тут видишь как… Скорая приехала ночью, забрала в больницу и всё.

Павел взял со стола конверт. Соседка вдруг понизила голос:

– Только странно всё произошло… Говорят рак, но я не верю. Как-то быстро и неожиданно всё случилось. Я утром цветы у него хотела полить, открываю, в ванную прошла воды набрать, а там в ведре мусорном четыре упаковки снотворного. Все пустые… Так вот.

Рощину не хотелось читать письмо при постороннем для него человеке и не хотелось идти в квартиру отца, ставшую теперь его квартирой, как он вчера узнал после встречи с нотариусом, поэтому он поблагодарил женщину за всё, убрал конверт во внутренний карман пиджака и спустился на улицу. В память врезалась дорога к набережной, рваные питерские облака и свежий балтийский ветер напускали на асфальт тени, мчащиеся по дорогам, фасадам домов, отражающиеся тёмными пятнами на водах Невы и стеклах Зимнего дворца. Он шёл по Университетской набережной, сердце отчего-то бешено колотилось. Вот слева за спиной остался дворец Меншикова и показалось остроконечное здание Кунсткамеры, Рощину вдруг отчаянно захотелось к воде, он спустился к самой её кромке у опоры Дворцового моста, присел на корточки и зачерпнул ладонями речную воду. Солнце играло бликами на поверхности, вода была торжественно мрачной. За спиной проезжали машины, справа на него смотрели две любопытные чайки, время замерло. Рощин умыл лицо, дождался, пока ветер высушит кожу на ладонях, и наконец понял, что готов услышать последние слова отца. Отца, которого не знал и никогда уже не узнает.

Здравствуй, Павел! Так уж вышло, что ты меня совсем не знаешь. Да и я тебя… Я очень жалею, что всё сложилось именно так, и прошу у тебя прощения за всё. Я прекрасно понимаю, что должен многое рассказать, за многое оправдаться, и понимаю, что простить меня ты вряд ли захочешь. Жизнь мною прожита, и теперь, оглядываясь назад, я прекрасно вижу, что прожить её надо было иначе. Тяжело понимать, что ничего уже не исправишь. Теперь я один (в чем виноват сам), нет ни жены, ни детей, ни внуков. Не знаю, захочешь ли ты знать то, о чём я тебе расскажу, но я всё же попробую. В конце концов, возможно, это нужно мне даже больше, чем тебе.

Мы познакомились с твоей матерью в 1981-м. За те несколько дней, что я был в Братске, мы очень… очень сблизились. Оглядываясь назад, могу с уверенностью тебе сказать, что это были самые счастливые дни в моей жизни. Я обещал приехать за ней… Не случилось. Меня направили в командировку за границу, я два с половиной года работал в Венгрии, потом ещё семь в Восточной Германии. Была раньше такая страна… Занимался перениманием опыта в производстве сельскохозяйственных удобрений, работал на комбинате по их