Отсроченный платёж - Макс Александрович Гаврилов

производству и составлял отчёты для советского правительства. Даже жениться там успел. В целом жил очень неплохо, всем обеспечивало правительство, а заработок копился на счёте, потому как тратиться было не на что. А потом пришёл 1990 год. Рухнула страна, железный занавес, система… Открылись новые возможности… Контракт немцы продлять не стали, а моя фрау Грета не захотела ехать со мной в «империю зла». А я вернулся. Как сейчас помню свой шок после возвращения из сытой Европы в голодную, злую и потерявшую ориентиры страну… Стоит ли говорить, что мне в то время было совсем не до личной жизни и Братска, нужно было как-то зарабатывать деньги. Используя старые связи и наработки, я зарегистрировал совместное российско-германское предприятие, стал возить через границу одежду и бытовую технику. За год я заработал баснословные деньги. Вместе с этим я понимал, что спрос на товары широкого потребления будет падать, и в огромной стране, с её площадью пахотных земель, необходимы будут качественные удобрения. Все деньги я вложил в покупку оборудования и сырья для производства. Старый советский совхоз в области был выкуплен мною за какие-то копейки. Ещё год ушёл на ремонт, настройку линий и обучение сотрудников. К концу 1992 года мой комбинат выпустил первую продукцию. К 1995 году нам принадлежало 74 процента рынка удобрений в России. И я понимал, что это далеко не предел.

Дальше было ещё интереснее. Комбинат получил огромный валютный кредит в банке под залог своего имущества на пять лет. Мы открыли четыре новые линии и в несколько раз увеличили объёмы производства. Практически всё уходило на выплату заработной платы и кредитных платежей, но я знал, что через пять лет мы будем зарабатывать очень хорошие деньги. Оглядываясь назад, я и сейчас думаю, что всё бы получилось… Если бы не девальвация 1998 года. Помню ту осень смутно… Я очень много пил. В августе доллар стоил чуть больше шести рублей, к декабрю стал стоить двадцать. Но я не следил за курсом. Мне было нечем платить по кредиту уже в октябре месяце. Сначала меня начали бомбардировать требованиями из банка, потом звонить какие-то уголовники, и мне стало страшно выходить на улицу. Вот тут-то и появился этот человек.

Он приехал ко мне на комбинат в ноябре. Его фамилия Звонарёв. Это страшный человек. Хотя мне тогда показалось, что он – мой единственный шанс. Шанс спасти комбинат. За половину моей доли в акциях он готов был покрыть кредит. Я был в таком положении, что отказаться возможности не было. Кредит был погашен, и я думал, что всё страшное позади. Но это оказалось только началом. Я занимался работой с поставщиками и заказчиками, которых стало значительно меньше, многие тогда испытывали большие трудности с деньгами. Нам с трудом хватало на выплаты работникам, часть из которых пришлось сократить. На комбинате из пяти линий работали две. А в это время Звонарёв за моей спиной скупал акции комбината, находящиеся на руках у акционеров. Два месяца назад он завладел контрольным пакетом и объявил об остановке комбината. Далее я был уволен с должности директора, ещё через неделю запущена процедура банкротства. Так дело, которому я посвятил десять лет жизни, перестало существовать. Я не знаю, зачем пишу это тебе, будет ли тебе интересно, чем я жил все эти годы? Пишу, как и жил, для себя. Это очень больно осознавать, но прожита жизнь неверно… Но это та плёнка, которую назад не отмотаешь. Не суди меня строго, Павел. Я всё понимаю и прошу у тебя прощения. За то, что не был на утренниках в детском саду, за то, что не отвёл тебя в первый класс и не был на твоём выпускном. Мне очень бы хотелось всё исправить. Но я не знаю как.

P.S. Оставляю тебе свою квартиру. Она не заменит отца, но её продажа поможет осуществить какую-нибудь мечту. Стыдно, но я не знаю, о чём ты мечтаешь. Прощай!

Огромный ворон сел на оградку в нескольких метрах от Рощина, деловито посмотрел по сторонам, поворачивая голову то на один бок, то на другой, затем, как-то резко оттолкнувшись взлетел, громко захлопав огромными крыльями. Этот звук вывел Павла из воспоминаний, и он вдруг понял, что изрядно замёрз. Тело дрожало, и Рощин не понимал, то ли от холода, то ли от этого возврата в прошлое. Письмо отца он помнил наизусть, помнил каждую строчку, помнил повторяющиеся слова с просьбами о прощении и сожаления о допущенных в жизни ошибках. Простил ли он его? В тот момент, пожалуй что и нет, но время шло, Рощин взрослел и отношение к уже умершему отцу менялось. Спустя несколько лет Павел даже стал замечать, что мысленно советуется с ним, рассуждает, что бы сказал отец, что бы посоветовал. В квартире он нашёл альбом с фотографиями, несколько снимков были сделаны незадолго до смерти, и Рощин никогда с ними не расставался. Эти снимки он хранил в чехле своего айпада вместе со снимками матери. Вот и сейчас он расстегнул молнию сумки, достал планшетник и аккуратно вынул фото. На дне сумки нашлась и небольшая бутылочка с коньяком. Рощин отвинтил крышку:

– Земля вам пухом, родные мои!

Коньяк приятно обжёг нутро, разливаясь по телу теплом. С фотографии на Рощина смотрел молодой мужчина. Он сидел за столом, подперев ладонью подбородок, смотрел на Павла живыми карими глазами и улыбался. Рощин вспомнил, как мама говорила, что эта улыбка когда-то и решила вопрос их знакомства и, как следствие, предопределила его, Павла, рождение. Рощин вновь закурил. Глубоко затянувшись, выдохнул тёплый сизый дым:

– Я нашёл его, отец. Ты дал мне только его фамилию, а я всё равно нашел.

Рощин долго думал, почему отец не написал ни имени, ни отчества той мрази, что забрала у него всё. А потом вдруг понял. Он просто не хотел, чтобы Павел совершил какую-нибудь глупость. Ни прямо, ни косвенно отец не толкал его к сведению счётов, да и в то время что мог Рощин?

– Я не искал его, всё решил случай. Навел справки, всё точно сходится, это он. Звонарёв. – Павел осторожно заправил край фотокарточки под керамический портрет мамы на памятнике. Теперь родители вместе смотрели на него. – Он будет наказан, отец. Обязательно. Прощайте!

Он сделал ещё глоток коньяка, поставил бутылку на бетонный приступок и поднял воротник пальто. Холодный ветер трепал волосы и залезал под одежду, начинался осенний снегопад. Рощин шёл по аллее кладбища не оглядываясь, он давно всё решил и чувствовал