Мертвые души не поют - Юсси Адлер-Ольсен

обутой в ботинок ноги, и в комнату вошла Хелена, искусно балансируя тремя чашками кофе. Поставив их на стол, она извлекла из кармана куртки десяток пакетиков сахара, половину бросила Ассаду и бесцеремонно уселась на кушетку рядом с Конрадом.

— Что я пропустила? — поинтересовалась она.

— Мы как раз подошли к самому важному, Хелена, — тихо произнес Ассад, рассчитывая, что напарница поймет намек, выйдет в коридор и позволит ему закончить допрос.

— Ах, très bien (прелестно), — отозвалась она вместо этого, откинулась на спинку кушетки и принялась рвать один пакетик с сахаром за другим.

Ассад вздохнул.

— Конрад, в наше распоряжение попала аудиозапись, которая, как мы полагаем, является звонком вашей матери в службу спасения.

— Моей матери? Да она вообще не умеет пользоваться телефоном.

— Весной девятнадцатого года вашим родителям выдали так называемую брошь для больных деменцией в рамках муниципального пилотного проекта. Это устройство могло...

— Да-да, я помню. Отец рассказывал о ней. Ну и что с ней? — Конрад раздраженно отмахнулся.

— Согласно фотографиям из материалов дела, брошь была на ней в тот вечер, когда ее нашли в подвале. Послушайте вот это. — Он нажал кнопку воспроизведения на своем телефоне и прибавил громкость. — Вы узнаете эти голоса?

Конрад слушал, и на его лице проступал всё более глубокий ужас.

— Это моя мама напевает. И голос отца на заднем плане зовет на помощь, кажется... Какая гадость. Когда это было записано?

— В тот самый день, — сухо вставила Хелена.

— На броши достаточно было одного нажатия для вызова. Возможно, она случайно активировала сигнал тревоги, — пояснил Ассад.

— В тот день? Но почему никто не приехал?

— Звонок поступил на автоответчик, за которым никто не следил. Куратора проекта к тому моменту уволили.

— Какая чудовищная халатность, — вставила Хелена (из-за акцента Конраду послышалось другое).

— Халат? — Конрад Хорстен непонимающе посмотрел на Хелену.

— Пренебрежение обязанностями. Глупость, которую совершили в муниципалитете, — поспешил объяснить Ассад.

— Халатность? — Конрад обхватил голову руками. — Моя мать чуть не погибла из-за чьей-то халатности?

— Как вы сами слышите, Конрад, в тот день после полудня в доме ваших родителей действительно находился посторонний мужчина, — сказал Ассад.

— Но... — Было видно, как у Конрада Хорстена рушится привычная картина мира. — То есть вы хотите сказать, что на них напали... что кто-то убил... — Он не мог заставить себя произнести эти страшные слова.

— Да. Всё указывает на то, что на ваших родителей напали в их собственном доме. Иными словами, мы отрабатываем версию об убийстве вашего отца и покушении на убийство вашей матери, а не версию о расширенном самоубийстве, к которой полиция тогда пришла trop vite (слишком быстро), — заявила Хелена с такой ледяной уверенностью, что Ассад невольно посмотрел на нее. Она, конечно, была притягательной женщиной, но если не научится держать язык за зубами во время его допросов, ее пребывание в отделе «Q» закончится trop vite (слишком быстро) под фанфары.

— Мужчина на записи говорит «заткнись»... Вы узнаете этот голос? — спросил он у Конрада, который жестом попросил запустить аудиофайл еще раз.

Тот слушал, зажав голову руками.

— Нет, — наконец произнес он. — Совершенно незнакомый голос.

— А его слова? «Тогда ты не справился со своей ответственностью. Теперь я возложу на тебя такую ношу, под которой ты сломаешься». Что это может означать? Кого, по-вашему, подвел ваш отец?

— Я правда не знаю, — ответил Конрад. Он поднял покрасневшие глаза. — Мой отец всю жизнь занимал руководящие посты. Он отвечал за маму. За меня. Разумеется, он совершал ошибки, но... из-за этого ведь не убивают.

Хелена поднялась на ноги:

— Люди убивают и за куда меньшие прегрешения. Что за мелодию напевает ваша мать?

Конрад растерянно повел плечом, словно этот вопрос показался ему неуместным или совершенно неважным:

— Это Моцарт, кажется. Любимый композитор мамы.

— Какое произведение? — не уступала Хелена.

— Похоже на Laudate Dominum — самую известную часть хорового произведения 1780 года[33]. Сольную партию там часто исполняет мальчик-сопрано.

— Ага, — протянула Хелена. — Для вашей матери это произведение имеет особое значение? С этой музыкой связаны какие-то конкретные воспоминания?

Конрад наклонился вперед, спрятал лицо в ладонях и судорожно задышал, издавая звуки, похожие на то, как шумно прихлебывают очень горячий чай. Ассад понял, что мужчина плачет.

— Думаю, это напоминает ей обо мне, — наконец выговорил он. — Мальчишкой я репетировал эту вещь без конца, изо дня в день. Но отец так и не доверил мне соло. Ни единого разу.

Глава 14

Якоб

Даже спустя столько лет одного лишь вступления хватало, чтобы у него на руках пробежали мурашки.

Дома он слушал это произведение, должно быть, тысячи раз — он узнал бы его первые тихие звуки даже во сне. За ними следовали драматичные взмахи смычков и грохот литавр. На этих мощных аккордах у него всегда замирало сердце; он закрывал глаза и пел.

— Va, pensiero, sull’ali dorate... (Лети, мысль, на золотых крыльях)

Якоб удовлетворенно вздохнул. Он прекрасно понимал, как нужно выстраивать сложнейший текст хора пленных иудеев. Наверное, он был одним из немногих в зале, кто это знал.

Когда он пришел и огляделся, другие участники этого прославленного хора его разочаровали. В глазах Якоба все они были обычными любителями. Он готов был поспорить, что многие из них использовали эту глупую детскую фразу «я хожу на хор». Но для Якоба пение не было кружком по интересам. Оно было всей его жизнью.

Это могло прозвучать как банальный штамп из объявлений о знакомстве или некрологов, но разве не был он единственным в этом зале, кто знал текст Va, pensiero наизусть? Разве не был он единственным, кто еще в детстве самостоятельно выучил итальянский язык только ради того, чтобы понимать либретто[34] великих опер?

Он на мгновение приоткрыл глаза и заметил, что дирижер смотрит на него с некоторым недоумением. Тогда Якоб перехватил папку с нотами, чтобы восстановить концентрацию. Папка была в потрепанной пластиковой обложке дурного качества, и она ему не нравилась. Запущенные вещи всегда выглядели жалко и дешево, напоминая ему об отцовских руках. Годы работы в гранитном карьере наложили свой отпечаток на ладони отца — держать их было всё равно что хвататься за колотые