Мертвые души не поют - Юсси Адлер-Ольсен

Якоб ненавидел всё, что олицетворяли эти руки: тяжелый физический труд мужчин, которые возвращались домой со сломанными спинами и засыпали перед телевизором. Это были руки, никогда не открывавшие книг. Руки, созданные скорее для побоев, нежели для ласки. Внезапные зуботычины, которые могли прилететь от этих ладоней в любой момент, научили его быть невидимым. Сидеть тихо в своей комнате за запертой дверью, слушать радиопередачу «Клуб любителей грампластинок» и молить бога, чтобы у него никогда не было таких рук, как у всех мужчин в его роду.

Дед Якоба колол и таскал камни в карьере, пока спина и легкие не свели его в могилу. Его отец выслужился до более престижной должности взрывника. Представитель третьего поколения, старший брат Якоба, устроился на работу в карьер, едва окончив девятый класс, и за пару месяцев его детские руки превратились в грубые, покрытые мозолями клешни. Средний брат спал и видел, когда настанет его черед. Он во все глаза слушал рассказы отца за ужином о взрывчатке и не упускал ни одной возможности съездить на велике к карьеру, когда там намечался взрыв. Там он стоял с горящим взором и подражал звукам взрывов — Якобу это казалось верхом дебильности.

Он помнил день, когда мать вернулась с родительского собрания. Классная руководительница Якоба считала, что младший сын подает большие надежды, умен и со временем вполне сможет поступить в гимназию и получить высшее образование. Но отец встретил похвалу учительницы хмурой гримасой.

— В нашей семье все работают в карьере. Разве этого мало? — отрезал он.

Мать лишь молча заламывала руки, и, не дождавшись ответа, отец подытожил:

— Выпендрежники хреновы, возомнили себя лучше других.

В тот день Якоб понял, что его будущее уже предопределено, и вырваться из этой колеи можно, только если навсегда уехать с острова. Он осознал, что есть «они» и «мы», и «они» — это те, кто читает книги, ходит по выставкам, сидит в офисах со своими нежными женскими ручками и слушает ту слащавую музыку, которую так любил Якоб.

— Да эти придурки вообще должны нам в ноги кланяться, — заявлявал иногда отец, ведь гранит для Кристиансборга, Национального банка и заводов «Карлсберг» поставлялся именно из их карьера. А значит, по его словам, «в Дании не было бы ни политиков, ни денег, ни пива, если бы не работяги вроде нас».

Старшие братья Якоба были такими же твердолобыми и коренастыми, как отец. Широкоплечие, с короткими шеями и практически одинаковыми лицами. У всех троих были маленькие, близко посаженные глаза, широкий нос и соломенные волосы, торчащие во все стороны.

И тут родился Якоб. Поздний ребенок в семье. Его волосы были каштановыми и завивались, когда намокали. Глаза у него были такими же светло-голубыми, как у братьев, но если те выглядели простодушными и оттого безобидными, то близко посаженные глаза Якоба придавали его лицу вечно недоверчивое выражение. Крысиная мордочка — люди инстинктивно сторонились его. Он рос хрупким, ел мало, терпеть не мог панированные котлеты и горы картошки, которые тоннами поглощали отец и братья. На их фоне Якоб казался узкогрудым недоростком.

Он был другим.

Это бросалось в глаза каждому, и в компании родителей быстро превратилось в дежурную шутку. Когда к ним приходили новые гости, кто-нибудь обязательно подолгу разглядывал Якоба, а потом заявлял:

— Гуннар, и в кого он у тебя такой уродился? Его точно почтальон делал, не иначе.

Тогда этот шутник похлопал отца по спине, и вся компания зашлась пошлым, понимающим хохотом.

Но Якобу было совсем не смешно. Он не понимал, почему отец смеется вместе со всеми. Он не понимал, почему тот ни разу не оборвал остряка простым ответом: «Конечно, он мой сын!».

Он отчаяно жаждал отцовской любви. Ему не нужны были объятия или поцелуи в макушку — он бы с радостью удовольствовался обычным тяжелым хлопком по спине, какие получали братья. Или крепким рукопожатием, какое доставалось соседям по праздникам. Но он просто не понимал, как заслужить такое отношение.

На сорокалетие отца он решил сделать ему особенный подарок. В тот день от нервного напряжения он не смог проглотить ни крошки. Он просидел в саду до тех пор, пока со стола не убрали горячее. Затем вошел в гостиную, уставившись глазами в пол, постучал вилкой по бокалу и ощутил сладкий страх, когда разговоры за столом стихли и тридцать пять пар глаз уставились на него.

Первые ноты прозвучали неуверенно, но затем он закрыл глаза, забыл обо всем на свете и погрузился в музыку. Он слышал, как его высокий сопрано[35] заполняет комнату, ловил длинные гласные, расслабил челюсть и безупречно исполнил все шестнадцать строк песни «В лесной глубокой тишине»[36].

Затем низко поклонился.

Ему казалось, что он стоит вовсе не в прокуренной гостиной родительского дома на вытертом ковре, а на сцене огромного концертного зала, и публика ревет и кричит «браво!».

Но отец не крикнул «браво». Когда затих последний аккорд и гости захлопали, Гуннар Сольвиг сидел, откинувшись на спинку стула, сжимая в руке бокал пива, а его щеки покрылись неровными красными пятнами. Он выпрямился, откашлялся и указал на сына бокалом.

— Простите, люди добрые. У пацана явно какой-то сбой в механизме. Поет прямо как девка! — заорал он.

Якоб до сих пор помнил этот хохот. Даже будучи взрослым, он всё спорил сам с собой: были ли аплодисменты гостей в тот вечер громче их издевательского смеха? Это казалось безумно важным. Чтобы его хоть кто-то любил.

Но отец его не любил. Пытаться вымолить его любовь или уважение было бессмысленно — в ту самую секунду Якоб прочитал в его глазах глубокую неприязнь. Отец смотрел на своего семилетнего сына как на чужака.

* * *

Весенним днем год спустя Якоб вернулся из школы с приглашением на прослушивание в школу Лаврентия в Хиллерёде[37], а вместе с тем — и в хор мальчиков святого Лаврентия.

— Посмотри на них. Школа для хлюпиков и маменькиных сынков, — бросил отец, указав на принесенную Якобом брошюру с фотографиями причесанных мальчиков в белоснежных рубашках.

Якобу было всё равно. Дома он чувствовал себя лишним ртом, нежелательным гостем, и в ту секунду, когда глянцевый буклет оказался в его руках, он осознал: это то место, где он должен быть. Руководители хора приехали