Искать убийцу - Фаниль Исламович Галеев

class="p1">– А что там прибираться-то? Могилка у нее в порядке как у столбовой дворянки. – В выражениях старика угадывался спившийся интеллигент. – Так, значит, Аристова Людмила Павловна, говоришь. Сейчас объясню, как отыскать…

Старик присел на кушетку, пощупал рукой лоб и болезненно поморщился.

– Ох, трещит головушка, спасу нет! Стаканчик бы сейчас…

Шамсиев лишь пожал плечами.

– И куревом не угостишь?

– Не курю, извините.

– Эх, ладно, видать, скупого бог послал! – махнул рукой старик и, скрестив на груди руки, словно погрузился на какое-то время в забытье.

– Скажите, приходит кто-нибудь на ее могилу? – спросил его Шамсиев, напомнив о своем присутствии.

– Говорю же, дядя ее был недавно, Прокопий Иванович, – чуть раздраженно произнес старик, опять потрогав рукой голову. – И родители приезжали. А про других не ведаю, может, кто и приходил. У меня, любезный, тут дел иногда бывает невпроворот… Ладно, значит, так, пройдешь сейчас по тропинке, что идет от этого дома в глубь кладбища, дойдешь до центральной аллеи, она у нас Аллеей Почета называется, и двинешь по ней прямо до конца. Там найдешь братскую могилу, большую такую, цепями огороженную. Рядом и увидишь могилу секретаревой племянницы. Только смотри не заблудись. Нехорошее это дело по кладбищу плутать. Я бы, конечно, мог тебя проводить, но, сам понимаешь, лишняя работа. Вот если бы…

– Ничего, не беспокойтесь, найду как-нибудь! – сунул старику в руку четвертак Шамсиев и живо покинул душную избушку.

Миновав несколько рядов невзрачных с покосившимися крестами и надгробными камнями могилок, Шамсиев вышел на широкую зеленую аллею, почетную, как выразился старик, по краям которой стояли сверкающие золочеными надписями и барельефами мраморные постаменты, высились искусно выполненные памятники и скульптуры.

И он почувствовал себя так, словно попал в другой мир, другое измерение, где жизнь почивших как бы продолжалась в той же безмолвной тишине, но с прежней роскошью и блеском. Те, кто предавал земле этих людей с таким размахом, вероятно, исходили из лучших чувств и не думали о том, что станет тихое кладбище государством, где будут свои патриции и плебеи, рабы и фараоны…

Наконец, он достиг той самой братской могилы, о которой упоминал кладбищенский сторож, и, обогнув его, вышел к могиле Аристовой, остановившись и застыв над ней с каким-то трепетным волнением в сердце.

Низенькая скромная металлическая ограда. Посредине – окруженный цветами невысокий гранитный обелиск. На нем – овальной формы фотография, с которой смотрит глубоким задумчивым взглядом она. Фамилия, имя, отчество, дата рождения и смерти – все как положено.

Он долго стоял у могилы, думая о том, что лежит она там, в своей темной и тесной квартирке, холодная и спокойная, оторванная от всего мира, от родных и друзей, от деревьев, от солнца, а душа ее, наверное, витает и мечется где-то в облаках в безнадежной мечте спуститься на землю и соединиться с телом.

Да… Вот он и увидел, наконец, ее могилу. Теперь ему станет легче, теперь ничто не будет его беспокоить, мешать идти спокойно и уверенно к своей цели.

С какими-то светлыми мыслями и облегчением в сердце он оставил ее могилу и направился в сторону большой аллеи, чтобы навсегда покинуть это печальное место и не думать больше о женщине в голубом платье, как вдруг… Как вдруг услышал он за своей спиной тихое и вкрадчивое, произнесенное женским голосом: «Остановись, Шамсиев!»

Он вздрогнул, тотчас обернулся. Позади никого не было. Он посмотрел по сторонам. Вокруг – деревья, кусты, могилы – и ничего такого, что напоминало бы о присутствии где-то рядом живого человека.

Постояв некоторое время, он решил, что все это ему показалось, вероятно, от избытка впечатлений. Поругав себя мысленно за мнительность, он продолжил путь, не поддаваясь соблазну, как давеча в парке, пошнырять вокруг. Но не успел он пройти и двух метров, как позади тот же голос проговорил опять: «До свидания, Шамсиев! До скорой встречи!»

Его словно обдало кладбищенским холодом…

Вернувшись в свой тихий, безлюдный особняк, Шамсиев, забыв про ужин, вышел на балкон и долго стоял, созерцая утопающий в голубоватой дымке сад, чистое, как родник, небо с редкими мерцающими звездами в глубине.

О чем он думал? Ни о чем, пожалуй. Просто он старался забыться.

Свежий, наполненный вечерним ароматом воздух действовал успокаивающе, и, когда он вернулся в комнату, чувство тревоги, с которым он возвратился с кладбища, вновь овладело им, а ближе к полуночи его почему-то сменил страх бессонницы.

Он долго и с отвращением смотрел на диван, прежде чём лечь спать. Ему казалось, что если он и ляжет, то все равно не сможет сомкнуть глаз до утра.

Но ожидание это оказалось обманчивым. Едва успел он коснуться головой подушки, как тело его разом расслабилось, размякло, и он, закрыв глаза, незаметно для себя погрузился в непроницаемую темноту, как бы слившись воедино с ночью.

Но темнота вскоре рассеялась, и перед ним открылся лес, глухой и непроходимый. Он брел через него, продираясь сквозь сучья и ветви, брел нехотя, вопреки своему желанию. Над его головой сверкала молния, гремел гром, вдруг полил дождь, крупный, холодный и хлесткий. Он бежал вперед, глубже в чащу леса, надеясь укрыться там от дождя, бежал, царапая до крови лицо и руки, и тут наткнулся на какую-то полуразвалившуюся хижину с черным проломом вместо двери и пустыми глазницами вместо окон.

Не останавливаясь, он нырнул с ходу в пролом.

В избушке сыро, холодно, под ногами ползают какие-то гады и насекомые, и он, умирая от страха и отвращения, мечется в поисках безопасного места, увидев в отблеске молнии старую скамейку, вскакивает на нее и садится по-турецки, чтобы сотворить молитву, которую и сам не знал. Напротив него – окно. За ним что-то белеет, дрожит, дыша на него сырым мерзким холодом, и вдруг это белое, крутясь, словно клуб дыма, превращается в женщину. Вперив в него полузакрытые глаза, женщина шепчет что-то синими, помертвевшими губами, будто зовет его к себе. Влекомый неведомой силой, он придвигается к окну, и вдруг женщина, схватив за горло, выдергивает его наружу и бросает наземь. Вскочив, он бежит прочь, но ноги плохо его слушаются, за спиной слышны топот, чьи-то душераздирающие крики…

И тут он проснулся. С него градом катился пот. Он приподнялся, сел и включил свет. Некоторое время сидел, расслабленно положив на колени руки и как бы приходя в себя.

Что это? Вещий сон? Дикая пляска воображения?

Неужели он окончательно сломался, став жертвой какой-то невообразимой ереси и чертовщины! И это он, следователь по особо важным делам…

От презренья к самому себе ему