Черный жемчуг - Захар Бюзил оглы Абрамов

Агавелов и Огнев переглянулись.

— Понятно. Хорошо бы свести их с кем-нибудь. Только так, чтобы не спугнуть. Возможно они…

— Возможно, — Асланов кивнул. — Один из них, по словам Кишибекяна, упоминал имя Яшки Тер-Терова. Улавливаете? Так, кажется, говорит Акперов?

— Так, Хосров Амирович.

— Тогда желаю успеха вам. А мне, наверно, спасибо за сигнальчик? А, мушкетеры?

Асланов неторопливо направился к двери.

— Армо! — воскликнул Эдуард. — Армо Арушанов.

— Что Армо? — спросил недоумевающе Огнев.

— Надо их свести с Армо. Он парень битый, из бывших. Пять судимостей. Руки, грудь, все в татуировке. Залетные клюнут. Он работает теперь на макаронной фабрике, обзавелся семьей. Давно «завязал». Подойдет, а?

— Думаю, что да. Ты знаешь, как его разыскать?

— Звоню.

Участковый Кафаров с каждым днем становился все раздражительней. Ему уже казалось, что он взят на «мушку», и каждую минуту надо ждать выстрела.

Почему майор Агавелов разговаривал с ним не так, как прежде? Суше, официальней. И вроде не очень доверяет. Неужели он что-то знает? Эта мысль не давала Кафарову покоя. Он просыпался от малейшего шороха. А потом весь день ходил, как пришибленный.

Вот и сегодня, направляясь к знакомому киоску, Кафаров чувствовал себя совершенно выбитым из колеи. По дороге, воровато оглянувшись, он нырнул в подвал закусочной, выпил залпом стакан водки. Это в какой-то мере успокоило его. «А что я сделал?» — мысленно оправдывался он, выйдя на улицу. «Ну, попалась баба, приласкал. Что тут особенного? Кто не грешен? Агавелов? Известный бабник! И Акперов тоже ходит… наверно. Все ходят, только втихую…»

Жанна встретила его холодно.

«Что ж, — подумал Кафаров, даже с некоторым облегчением, — все кончается, всему бывает предел. Пора и нам закругляться». Но все-таки заставил себя улыбнуться ей.

— Как живешь, дорогая?

— Ничего, Кафар. С божьей помощью. Что-то тебя два дня не видно. Где пропадал?

— Занят был.

Жанна насмешливо покачала головой.

— Совсем заработался, бедный. Чем же это ты был занят, интересно?

— Важными делами. По долгу службы обязан взять тебя под наблюдение.

Жанна насторожилась.

— Что ты мелешь, Кафар?

— Что, что… Тайна! Нельзя разглашать.

— Нельзя? Ну-ка, зайди сюда, ко мне. — Он вошел в киоск. — Значит, нельзя, говоришь? — подступилась она к нему, плотно прикрыв дверь. — А спать со мной, пить коньяк, брать деньги — можно?

— Тс-с! — приложил он палец к губам. — Ты что базар открываешь? — он присел на ящик, отер платком вспотевший лоб. — Что кричишь?

— Я не кричу. Я вижу, ты хочешь бросить меня, отойти в сторону, не выйдет.

Кафаров сам по-хозяйски достал из-под стойки бутылку коньяка, налил себе и выпил.

— Хорошо, хорошо, успокойся. Все равно не скажу тебе ничего, пока не приласкаешь.

— Вот еще! Говори.

Он силой посадил ее к себе на колени.

— В общем, твой Яшка бежал из лагеря.

— Ха! Удивил! Тоже мне милиционер. Он многозначительно поднял палец.

— Да, милиционер! И получил задание: когда твой брат явится к тебе, сообщить об этом начальству.

— Вай, аствац! Ты что, шпионить будешь за мной?

— Буду, — улыбнулся он, — если не поцелуешь меня.

— Фу! Пьяница! — оттолкнула его Жанна. — А еще лейтенант. Ты уже и до меня где-то выпил?

— Попутно пропустил, дорогая, попутно. От волнения.

Он целовал ее плечи, тыкался в шею, все хотел дотянуться до губ.

— Хватит, Кафар. Брось пить. Вспомни нашего соседа. Он совсем спился. Имей в виду, если не бросишь водку… Подожди, подожди. Вечером придешь? Ко мне не собирается кто-нибудь с проверкой?

— Нет. Не волнуйся. Тебя контролирую лично я.

— Молодец, Кафик. А теперь иди, ну, иди же…

15. ЗАУР И МАРИТА

Марита закрыла томик Льва Толстого, посмотрела на задумчиво молчавшего Заура и поднялась со стула. Ей захотелось подойти к распахнутому окну, за прямоугольным вырезом которого сонно шелестел дождь, пахло прохладной влажностью земли. Совсем как в Риге. Рига! Почему ей вдруг вспомнилась Рига? Почему ей так грустно? Когда она услышала от Эдуарда, что Заур ранен, она почти физически ощутила его боль, ее бил озноб от одной мысли, что жизнь Заура в опасности. Никогда она так остро не понимала, что Заур для нее больше, чем просто человек, вернувший ей доверие к людям, любовь к жизни, желание быть счастливой. И вот он, Заур, рядом. Ее Заур. Как спокойно ей рядом с ним. Вспомнила, как сама лежала на больничной койке, как пришел он тогда, вложил в ее ладонь солнечные дольки мандарина. Тогда он впервые сказал, что любит, «несмотря ни на что». Сколько мужества было в самом этом признании. Кем она была в глазах окружающих? «Соучастницей преступления…». А он именно тогда подарил ей свою любовь. Как же она могла сомневаться в Зауре? Только потому, что прервалась переписка? Может, сейчас в ней еще жив отголосок былого недоверия? Почему ей так грустно? Она обернулась: Заур смотрел на нее, улыбаясь.

— Ты что? — спросила Марита.

— Да так… Знаю, о чем думаешь. Сказать?

— Скажи.

— Ты сейчас думала о Риге и еще обо мне. Вот, мол, встретила его на свою голову. Не так?

Марита подбежала, прижалась к его груди.

— Все угадал, мой волшебник, кроме одного: я думала о том, за что мне выпало такое счастье?

— Ну, это просто — подвернулся, вот и полюбила.

— Подвернулся? Ты шутишь, конечно?

— Шучу, милая, шучу, — он обнял ее.

Они замолчали, боясь спугнуть словами нахлынувшую нежность.

Несколько дней подряд Марита дежурила в палате Заура. Пери-ханум внезапно заболела, врачи запретили ей выходить из дому, и на Мариту легли все заботы по уходу за больным, которому еще нельзя было вставать. Она строго следила за его режимом, всячески отвлекала от дел и забот, читала вслух «Войну и мир», книгу, которую они оба любили…

Вечерело. Ветерок вдохнул в палату запахи влажной листвы, дыма. Марита зажгла ночник у кровати. Матовый плафончик слабо высветил углы.

Заур притянул Мариту за руку.

— Посиди со мной.

Она присела на краешек койки. Чувствовала, Заур хочет что-то сказать ей. Помолчав некоторое время, он действительно заговорил.

— Я слушал Толстого и мне невольно подумалось, что люди иногда жестоки к предмету своей любви. Почему-то меня раньше не так трогала история любви Ростовой и Болконского. Говорят, Толстого можно заново открывать до конца жизни. Я вот сейчас, как впервые. Может от того, что ты прочла… Скажи, ведь Наташа по-настоящему любила князя Андрея. Верно?

— Да, конечно, — еще не совсем понимая Заура, кивнула Марита.

— Почему же тогда Анатолий Курагин смог так легко вскружить ей голову? Или вот —