Желтый уровень опасности - Брит Бильдёэн

Что ей сейчас нужно, так это бокальчик вина, да поскорей. И конкретное поручение, чтобы отвлечься; чистить, резать, мыть, да что угодно. Ключ, огроменный такой, она оставляет в двери. Раз уж отсюда никому не выбраться, то и сюда ведь никому не проникнуть.

В холле сидят родители. Руки сложены на коленях. Сидят, будто ждут вызова на прием к врачу. На стуле валяется вязание Анетте. Дорте осторожно улыбается. Мать наклоняется вперед.

– Приходили, взяли пива, – говорит она тихим голосом.

Сначала Дорте не понимает, о ком это она. Анетте и Ян Инге, что ли, взяли пива? Но замечает, что мать косится в сторону двери в комнату для собраний. Дверь приоткрыта.

– А, ну понятно. Эти.

Дорте растеряна. Потом присаживается на корточки перед матерью и кладет свои ладони сверху на материны.

– Ну ничего, не страшно.

– А вдруг они напьются и начнут безобразничать?

Отец ничего не говорит, молча смотрит в камин. В его зрачках танцуют язычки пламени.

– Я уверена, что Уле за этим проследит. Только мамочка, мне нужно на кухню, помочь с ужином. У тебя ничего нет почитать? Принести тебе?

– А когда же Анетте придет? Чем они там занимаются?

– Наверное, разговаривают с ветеринаром, хотят узнать, как быть с Лабаном. Наверняка уже скоро придут.

Отец оборачивается и вперивает острый взгляд голубых глаз в Дорте.

– А что, собственно, происходит с псом?

Пес. Как-то нехорошо говорить так о собаке, которая, может быть, скоро умрет. Но сколько можно ему рассказать? Чтобы уж окончательно не испортить праздничный ужин?

– Он слопал что-то, что его организм плохо переносит, и довольно сильно расхворался. Так что Анетте и Ян Инге у себя в номере вместе с ним.

Мать, похоже, собирается встать, и Дорте пожимает ей запястье.

– Лучше не мешать им, мам. Ян висит на телефоне, звонит повсюду, пытается выяснить, что можно сделать.

– Но чего же он такого наелся-то? Ему же дают только сухой корм?

– Эта псина метет что ни попадя.

Псина. Пес. В словах, которые выбирает отец, его жизненная позиция. Практичная, лишенная сентиментальности. У Дорте никогда не получалось совместить резкий язык отца с тем человеком, каким она его считает. Да что там, с тем человеком, каким он и является. Но у отца не всегда поймешь, язвит он или режет правду-матку.

Например, когда он высказывается о своем единственном сыне. Такое впечатление, что, когда он говорит о Карле, в его словах слышится ирония, а то и презрение. Когда Дорте прошлым вечером разговаривала с отцом, он скептически отозвался о планах сына работать на собственную фирму.

– И он, не умея отличить осины от дуба, собирается показывать людям природу? – ворчал отец.

Хорошо еще, Карл был занят разговором с матерью, и работал телевизор.

– Он занимался-то чем? Сноубордингом, серфингом, кайтингом, и как там еще все это называется. Что он знает о лесе, о жизни животных, о вегетации?

Дорте не стала ему перечить, надеясь, что отец замолчит, пока Карл не услышал его. Но теперь, когда отец так холодно говорит о собаке сестры, она чувствует, что в ней поднимается злость. Почему отцам так сложно гордиться своими сыновьями?

– Ну я пошла, мне надо помочь Карлу и Уле с готовкой.

Дорте переносит свою руку на подлокотник плетеного кресла, опирается на него и встает. Ей приходит в голову, что можно же включить телевизор. К счастью, показывают передачу о природе, а не какую-нибудь бесконечную новостную программу. На какое-то время родители отвлекутся.

На кухне сильно пахнет жареными грибами. Уле жарит крохотные золотистые лисички; они плавают в масле и скворчат. Дорте так и тянет к плите, понюхать. Все лучшее, что есть в лесу, сконцентрировалось в этом насыщенном аромате. Уле бросает на нее быстрый взгляд и улыбается, опустив глаза к сковородке, – теплой, едва заметной улыбкой, которая, может быть, предназначена ей.

– В вашем распоряжении, – салютует она.

– Мы тебе оставили настоящую синекуру, – говорит Карл за ее спиной.

– Правда, правда. – Уле улыбается еще шире. – Повысили тебя в звании с посудомойки на чистильщицу картофеля.

Уже стоит наготове большой пакет продолговатых золотистых картофелин, можно приступать. А где же вино? Кок ведь может себе позволить бокальчик вина для поднятия духа. Но, видимо, жалкая чистильщица картошки – не может. Дорте вздыхает и принимается за работу, конца и краю которой не видать. Уле несет разделочную доску и нож.

– Картошку порежь потом кубиками.

Он положил руку ей на плечо. Его ладонь как ни в чем не бывало покоится у нее на плече. Вообще-то она не любит, чтобы мужики ни с того ни с сего трогали женщин, с которыми разговаривают. Многие так делают: ладонь на талии, легкое прикосновение к руке. Показать: мол, моя собственность, я господин, или мы, мол, друг друга понимаем, нас соединяют невидимые узы. Но тут как не поддаться? Не поддаться руке Уле, которая дает ей понять, будто между ними что-то есть, и это как раз взаимопонимание, узы?

Она глубоко втягивает воздух.

– Пюре будет, да?

– Не просто пюре. Когда картошка сварится, мы ее разомнем с чеддером, яйцами и маслом, потом уложим в формы для маффинов и отправим ненадолго в духовку.

– А-а, будет вкусно.

Рука соскальзывает с ее плеча, Уле ускользает. Но плечу еще тепло. Дорте чувствует спиной взгляд Карла. Приперев миску к кухонному шкафчику, она срезает с картошки тугие длинные спиральки. Складывает пирамидку из бледных продолговатых картофелин. Отвлекается только на звук распахнувшейся двери. Анетте пришла. В резком свете на кухне кажется, будто на ее лице застыла белая маска.

– Дайте мне какое-нибудь задание, – говорит она. – Мне нужно отвлечься.

Карл приобнимает сестру и подводит ее к рабочему столу.

– Прежде всего тебе нужно выпить, – говорит Дорте, вытирая руки о кухонное полотенце.

Вопросительно взглядывает на Уле, тот кивает на холодильник. Дорте находит там бутылку белого вина с отвинчивающейся крышкой и прихватывает с полки бокал. Анетте облокачивается о высокий стол и закрывает лицо руками. Испускает долгий дрожащий вздох. Дорте наливает ей вина. Переглядывается с Карлом над головой сестры. Никто не произносит ни слова.

В конце концов Анетте поднимает голову, берет бокал за ножку и трясущейся рукой подносит его к губам.

– Мне нужно делать что-нибудь руками, – говорит она, отпив большой глоток.

– Накроешь на стол, может быть? – осторожно спрашивает Уле, подошедший к ним с еще тремя бокалами.

– Дa, могу.

Вот стоят они со своими бокалами, но никому не приходит в голову предложить тост. С какой радости? Дорте пригубливает вино. Снова цветочное. Похоже, Уле – или его жена – подсели