Песнь лабиринта - Ника Элаф

не боялась, что их с Марком связь – это путь в никуда, нездоровая привязанность двух глубоко травмированных людей, которые, может быть, и хотели бы друг друга спасти, но в результате лишь загонят еще глубже в яму? Это все равно бы всплыло, не сейчас, так позже, все равно бы встало между ними. И молчать не выйдет.

– Я хотела… Марк, я сегодня думала… Уже вечером…

Она снова запнулась. Он смотрел на нее сверху вниз, внимательно вглядывался ей в глаза, словно пытаясь ее прочитать.

– Это из-за того, что было в машине? Тебе теперь нехорошо? Оказалось слишком?

– Нет! Ты что! Мне хорошо! И было, и… это… совсем из-за другого. Я уже думала об этом, но сегодня… – Алис снова выдохнула и попыталась говорить спокойно и мягко. – Послушай, мы оба глубоко травмированные люди, и дело тут не в тебе…

Она выбрала неверный тон. И неверные слова.Дело тут не в тебе. Дурацкое клише, которое меньше всего подходило к их ситуации, потому что дело было и в Марке тоже. В них обоих – в равной степени. Вышло натужно и фальшиво, и Алис сразу это поняла, когда увидела, как у него дернулся край рта.

– И ты что же – решила, что лучше со мной не связываться? От греха подальше?

Она вздрогнула, как от удара: Марк неожиданно произнес это так ядовито насмешливо, зло и вместе с тем отчаянно, что стало почти физически больно.

– Я… – начала Алис, но он перебил:

– И с чего вдруг именно сейчас? Сегодня? Ты с кем-то поговорила, так? Мать или Жан?

– Это неважно, Марк. Это мои мысли, а не…

– Неважно?! Вместо того чтобы сказать мне прямо, ты сначала делаешь вид, что все в порядке, как будто я идиот и не вижу! А потом начинаешь разговаривать со мной этим снисходительным тоном! Как психиатр! И тон, я тебе скажу, очень знакомый! Так кто из них? Ставлю на Жана. – Он снова зло усмехнулся краем рта. – Впрочем, с подачи матери, разумеется. У нее было время как следует его накрутить. И она любит решать проблемы чужими руками…

– Марк!

– А ты решила от меня это скрыть, прекрасно. Слушаешься старших, как хорошая девочка? Нельзя связываться с плохим мальчиком? А то научит… всякому? Минету в машине?

– Хватит! – выкрикнула Алис. Ее просто трясло от этого тона. Как он может так о ней говорить! О ней и о том, что между ними было. И в то же время она чувствовала какое-то запредельное отчаяние Марка, и это тоже было невыносимо. – Я ничего не скрывала! И не сказала сразу, потому что я боюсь! Я хотела сказать, но мне страшно! Я боюсь твоей реакции, понимаешь? Что ты что-то устроишь! Наломаешь дров… сделаешь себе только хуже!

– Ну да, конечно, я же больной на голову! Лежал в психушке, и не один раз! Тебя уже хорошо напугали, да?

– Марк! – с горечью выпалила она.

– Что – Марк? Ты, конечно, не хочешь никого стигматизировать… – он изобразил в воздухе кавычки, – но лучше быть толерантной на расстоянии?

– Я боюсь не тебя! – Алис чувствовала одновременно боль и злость. Потому что ясно понимала, что он ощущал себя сейчас ненормальным изгоем, место которого в клетке, подальше от здоровых людей. Изгоем – каким она сама всегда себя чувствовала. И было невыносимо, что Марк мог подумать о ней так после всего, мог решить, что она тоже займет место зрителя в этом зверинце и будет считать его чудовищем. – Я знала все это про тебя и раньше! И я сказала, что не убегу! Но я боюсь за тебя! Боюсь, что я тебя раскачиваю! Что я мешаю! Мешаю тебе вылечиться, успокоиться. Что из-за меня тебе станет хуже. Что я тебя доведу! Что ты будешь… как после пожара! Нет, не перебивай меня. Я имею право бояться! Имею право сомневаться и задавать вопросы! И я думала об этом не только сегодня… просто не могла назвать это словами, признаться даже себе. Пряталась от самой себя… Я боюсь, что ты выбрал меня только потому, что изнывал от скуки в этой дыре, что у тебя всего лишь фиксация на новом объекте… Что я для тебя… просто игрушка! Еще и потому, что тебе не разрешали… потому что ты хотел сделать это в пику своему дяде. Ты считал, что я с ним… и хотел доказать, что ты…

Алис заметила, как у него вдруг вспыхнул румянец на скулах. Она сама испугалась, что, кажется, попала в точку. Попала в самое больное. Это тоже было невыносимо, потому что ее страх словно нашел подтверждение, но одновременно у нее уже не получалось замолчать, остановиться – слова неостановимо рвались изнутри, как будто она вскрывала какую-то мучительную загноившуюся рану.

– Ты видишь не меня настоящую, а то, что тебе хочется видеть. То, чего тебе тут так не хватало! То, чего тебя лишили! И это путь в никуда! Вернее… в созависимость. Я боюсь, что не справлюсь, что я просто не смогу тебе помочь. Только сделаю хуже. Я сама запуталась в себе… Сама, наверное, вижу то, что хочу видеть. У меня нет ни равновесия, ни ориентиров. Я не знаю, как правильно поступать. Не мне с моим прошлым пытаться кого-то спасти, пытаться создать нормальные… отношения. Я боюсь, что мы просто… погибнем в этом всем. Оба.

Она всхлипнула и опустила взгляд. Странно, но почему-то стало легче. Словно тот впрыснутый Мартеном яд, который она держала в себе, теперь, излившись в словах, таял в воздухе и терял отравляющую силу. Но при этом… При этом Алис понимала, как звучит ее речь: так говорят, когда хотят закончить отношения.

Все было сказано. Названо вслух и очевидно. И вдруг стало так холодно. Ей показалось, что все время пульсирующая между ней и Марком невидимая нить вдруг стала истончаться. Замедляться, остывать, таять…

Алис снова подняла на него взгляд и вдруг поняла, как он на нее смотрит. Что-то дрогнуло внутри. Вспыхнуло, загорелось, словно полетело ему навстречу, – а Марк вдруг сжал ее так крепко, втиснул в себя со всей силы, что стало трудно дышать.

– Ты не делаешь мне хуже! И не сделаешь никогда! – выдохнул он яростно и горячо. – Ты меня не раскачиваешь. Ты меня заземляешь. Ты меня спасаешь, даже когда сама этого не