Крест княгини Тенишевой - Людмила Львовна Горелик

не так часто, как раньше: огорченная пропажей креста княгиня стала меньше внимания уделять гостям. Расстраивала ее не столько потеря прекрасного музейного экспоната, сколько то, что произошло это у нее в доме, при отсутствии посторонних. Подозревать никого не хотелось. «Какая глупая история», — думала княгиня. Она чувствовала необходимость успокоиться, а лучше всего помогали в таких случаях эмали. Ими она и занималась, по большей части. Работа увлекала, Мария Клавдиевна смогла отвлечься от неприятной истории.

Однако другие посвященные в тайну пропажи музейного экспоната ее не забывали.

Первой пришла в мастерскую Киту. Присев на кресло и мельком взглянув на тонкую линию, которую проводила Тенишева по эмали, она заговорила о главном.

— Маня, ты знаешь, я все думаю, кто мог проникнуть в кабинет из присутствовавших на презентации гостей, и первое, что приходит в голову — maman. Думаю, что и ты ее подозреваешь, только стесняешься мне сказать, — обратилась к ней Киту уже на следующий день после обнаружения пропажи.

Княгиня Суворова-Рымницкая, ее мать, в свое время не отличалась высокой нравственностью, и Тенишевой это было хорошо известно. Когда подруга сообщила о пропаже дорогой музейной вещи, Киту сразу подумала о матери. Ее мать никогда не была симпатична Тенишевой, и теперь Маня не говорит, но, возможно, подозревает в краже эту уже очень пожилую женщину, утратившую остроту ума — так думала Четвертинская. И хотя Мария Клавдиевна просила не возвращаться к теме, Екатерина решила, что здесь лучше выяснить отношения. Подруги всегда разговаривали откровенно.

Тенишева восприняла ее слова спокойно. Положила на место кисточку, оглядела сбоку свою работу и тоже удобно устроила ее на столе. Она не возмутилась, а, напротив, выразила искреннее удивление по поводу высказанного Киту предположения.

— Бог с тобой, Киту! Я невысокого мнения о Елизавете Ивановне, ты это правильно заметила, но здесь — нет, не подозреваю. Одно дело векселя дочери не вернуть, а другое — проникнуть в чужой кабинет, влезть в комод… нет. Тем более, теперь у нее физических сил на это не хватает.

— Да, Маня! Ни физических, ни умственных. И что б она с ним делала? Она ведь из поместья не выезжает. Тут кто-то помоложе. И народу мало, из кого выбирать, так что можно найти. Ты знаешь, я второй день ломаю голову, кто б это мог сделать. Ведь случай не только возмутительный, но и очень странный. Кто мог? Оставим нравственность в стороне, она не обсуждается. Кого эта вещь могла заинтересовать материально? Рябушинские и, само собой, Рерих исключаются. Для них материальная ценность предмета слишком мала. Они не нуждаются в деньгах. Остаются, по сути, Свирская и Базанкур. Свирская до отъезда могла успеть, и для нее это приличные деньги…

— Как?! У нее ведь отец — состоятельный человек, — опять изумилась Тенишева.

— Разорился! Он не так давно разорился, и это всем известно… Одна ты, Манечка, не в курсе… Но все равно, рассуждая логически, это слишком маловероятно. Она молода, ее карьера на взлете… Маловероятно, что она станет так рисковать.

— Ну слава Богу! Конечно, не Юлия! Талантливая художница, такой ранний успех… Зачем ей? — воскликнула Мария Клавдиевна. И добавила то ли радостно, то ли печально… — Вот и некому! Я так и думала!

— Как некому?! Остается еще Базанкур… Она высокого мнения о себе, чувствует себя недооцененной (вероятно, так и есть, ей характер мешает), деньги ей остро нужны. Она может просто из ложного чувства справедливости украсть — как бы взять свое, чего недодали…

Киту уже всерьез волновалась. За внешней сдержанностью ее скрывалась натура страстная, с высоким чувством справедливости. Как правило, она не давала воли своим чувствам, но иногда, если вопрос ее очень волновал, они прорывались. Между подругами уже повелось, что в этих редких случаях обыкновенно более импульсивная Мария наоборот старалась сохранять спокойствие. Ведь должен быть хоть один собеседник спокойным?

— Я всегда восхищалась твоей логикой, Киту, и твоим пониманием людей, и все же ты не права… — сдержанно сказала Тенишева. — Ольга Георгиевна — человек благородный, у нее душа тонкая. Тем более, она сочувствует нашей деятельности, переживает за судьбу музея. Нет, не станет она музейный экспонат воровать! — И чуть помолчав, добавила. — А логика иногда может сильно подвести.

Четвертинская кивнула.

— Согласна. И я не хочу так о ней думать. Сердце протестует.

— И не надо! Не надо, дорогая Киту! Конечно, нет! Не надо и думать так, это гадко. — Тенишева даже поморщилась. — Давай вообще не будем к этому возвращаться?!

Киту была согласна и ушла успокоенная.

Однако Тенишевой пришлось возвращаться к проблеме очень скоро.

Опять погрузившись в работу, княгиня почти забыла неприятный разговор. Отвлеклась она и от сожалений по поводу потери креста — прекрасного музейного экспоната, которому так радовалась, но эту радость украли. Тонкий рисунок на эмали занял все ее мысли. Встала из-за рабочего столика она уже перед самым обедом. Едва успела снять рабочий халат, в мастерскую пришла Лиза: в обязанности горничной входило делать уборку в мастерской после завершения работы княгиней.

В этот раз Лиза выглядела возбужденной и сразу обратилась к хозяйке.

— Мария Клавдиевна, — начала она. — Что я заметила… Как-то странно ведет себя эта журналистка, Базанкур. Я сейчас видела, как она к самому балкону, что в вашем кабинете, подошла и подпрыгивала, чтоб внутрь заглянуть! Как ребенок, в самом деле! Даме неприлично прыгать. Что она там разглядывала, в кабинете?

Тенишева подняла брови.

— На балкон заглянуть хотела? Там же кусты у нас высокие. Через них не заглянешь.

— Так она через кусты пролезла, к самому балкону подошла! В том-то и дело. Могла и юбку порвать, не пожалела. Продиралась, как медведь — оцарапалась, небось, вся. И неприлично даме… Подошла близко к балкону и внимательно так смотрела, аж подпрыгивала — внутрь заглядывала, в кабинет, потом оглянулась воровато — и назад через кусты. Не просто так это делалось!

Тенишева еще больше удивилась и пожала плечами.

— Наверно, посмотреть что-то хотела. Скорее всего, живопись Малютинскую рассмотреть. Она интересуется искусством. –

Потом, нахмурившись, княгиня строго добавила.

— Лиза, в твои обязанности не входит следить за гостями. Ни до пропажи музейного экспоната ты не должна была этого делать, ни сейчас. Я погорячилась, когда спрашивала тебя. Мало ли какие у людей побуждения… В данном случае Ольга Георгиевна могла заинтересоваться Малютинской росписью, и скорее всего, так и было. Она как-то и меня о Малютине расспрашивала.

Лиза была смущена и расстроена: не угодила! А подозрительная ведь эта гостья — все высматривает, везде нос сует… Марию Клавдиевну тоже не поймешь. То «следи, Лиза», то «не следи».