Другая Эмили - Дин Кунц

— Я тоже люблю тебя, — прошептал он и не мог понять, почему не сказал ей этого, пока она была рядом.

Рационально или нет, он был в неё влюблён — хотя не знал, кто она такая.

30

Приняв душ и одевшись, Дэвид заправил постель и стоял, глядя на неё. Десять лет его любовная жизнь — если её вообще можно так назвать — существовала исключительно в Нью-Йорке. Эта кровать оставалась его и Эмили. Теперь — его и Мэддисон. Страсть, которая прошлой ночью казалась такой правильной, вдруг начала ощущаться как нелояльность, если не измена, — что было бы нелепо, учитывая, что Эмили не было уже десять лет. И всё же он чувствовал жгучее смущение.

Действуя быстро, он снял постель, а затем застелил её свежими простынями и наволочками, новым одеялом. Вернул покрывало, разгладил его и привёл всё в безупречный порядок.

Минуту, две он не мог оторвать взгляда от результатов своей работы.

Потом, словно горничная в отеле, он сложил покрывало вдвое, сложил ещё раз, перекинул его на скамью у изножья и откинул простыни — как будто готовя постель ко сну. Он мог бы откинуть их с одной стороны, но откинул с обеих — слева и справа.

Было 7:08 утра, и дел у него было много.

31

За компьютером в кабинете он зашёл на окружной сайт правоохранительных органов, где в открытом доступе выкладывали полицейскую сводку по каждому городу, а также по территориям, находящимся в юрисдикции шерифа.

Уровень убийств среди более чем трёх с половиной миллионов жителей округа Ориндж был низким — в среднем всего шесть в месяц. В прошлом году их было семьдесят одно.

Если за последние двадцать четыре часа произошло убийство — или, точнее, казнь, — о нём ещё могли не успеть сообщить. Где-то, возможно, уже лежало тело в запёкшейся крови, а прежнего обитателя этого тела выдернули из сна жизни. В любую минуту могла распахнуться дверь, и находка была бы сделана.

Он даже не стал смотреть раздел о пропавших. Если не считать случаев с детьми, такие заявления обычно не подавали, пока человек не пропадёт хотя бы на сутки.

Это была кровь?

Что — на платье? Нет, нет, нет. Вино. Просто вино.

Скорее всего, это и было вино. Её правда не окажется такой тёмной, как ему порой мерещилось. Она не только была похожа на Эмили, но и сердцем добра — такой же, какой была Эмили Карлино. Он в это верил. Ему нужно было в это верить.

Дело, которое мне пришлось уладить, было таким ужасным, таким гнетущим — этот отвратительный человек, с таким порочным характером.

Ночью она не пришла к нему в постель с запахом или следами другого мужчины на себе. В своей страсти она была свежей, чистой, здоровой. Какое бы «дело» она ни имела с тем порочным типом, близости там не было. Но это ещё не означало, что единственная альтернатива сексу — убийство.

Выйдя из сводки по округу Ориндж, он открыл такую же по округу Санта-Барбара, где жила Мэддисон; там уровень убийств тоже был низким. Он отматывал день за днём, всё дальше назад. В редких случаях, когда натыкался на убийство, он покидал сайт и перечитывал сообщения СМИ об этом деле. Если убийство было совершено на людях и свидетели опознали преступника — или если жертва принадлежала к самому бесправному слою общества: бездомный, нелегальный иммигрант, снимающий одну комнатушку над чьим-то гаражом, — интерес пропадал. Понятие политическое убийство подразумевало, что жертва должна обладать властью — либо в государстве, либо в частном секторе.

Он нашёл то, чего надеялся не найти. Четыре месяца назад, в ноябре прошлого года, муж и жена — Эфраим и Рената Забди, высокотехнологичные предприниматели и щедрые филантропы — были убиты в своём доме в закрытом, привилегированном Монтесито при загадочных обстоятельствах. С тех пор полиция ни разу не упоминала подозреваемого, а газетные статьи указывали, что к делу подключилось ФБР, потому что компания Забди, «Квиксильвер», имела исследовательские контракты, связанные с национальной безопасностью и обороной. Одна публикация приводила слова личного адвоката Забди, Гилберта Гуриона: он сказал, что это были «двое из лучших людей», каких он когда-либо знал. Он предположил, что они стали жертвами «невежественных людей, которые боятся будущего», хотя, по-видимому, так и не объяснил, что именно имел в виду.

Прежде чем закрыть браузер, Дэвид нашёл в интернете адрес и рабочий телефон Гуриона в Санта-Барбаре. Интуиция предупреждала: даже если день останется солнечным и безоблачным, тьма начнёт просачиваться в него задолго до вечера.

32

Кабинет похоронного бюро почти мог бы сойти за кабинет в пасторском доме: тёмные деревянные панели; тяжёлая мебель; ковёр с высоким ворсом и бархатные драпировки рубиново-красного оттенка, призванные поддерживать благоговейную тишину и заглушать звуки скорби и исповеди; картины с умиротворёнными парками, уходящими в перспективу; но ни креста, ни звезды Давида — времена были такие, что некоторые светские клиенты мгновенно обижались при виде символов, которые считали примитивными, регрессивными влияниями на новый мир, рождающийся на наших глазах.

Пол Хартелл, генеральный менеджер похоронного бюро и кладбища, был в чёрном костюме и галстуке, но по натуре вовсе не мрачен. Когда он понял, что Дэвид Торн пришёл не за тем, чтобы устраивать похороны близкого человека, его благопристойно-официальное выражение оказалось куда более пластичным, чем казалось, и из торжественных складок лица сложилась улыбка. Узнав Дэвида и вспомнив, что видел его в позднем телешоу — где тот мерился остроумием с ведущим, — Хартелл держался не подобострастно, а по-приятельски. Он был рад стать проводником по архивам видеозаписей с охранных камер кладбища, к которым можно было получить доступ с компьютера на его столе.

— Да, понимаю, как цветы, оставленные у безымянного камня, на могиле без постояльца, могут разбудить воображение романиста. — Мягкий ковёр, обитая мебель, тяжёлые, на подкладке, портьеры и кессонный потолок впитывали его внезапный мальчишеский азарт. Голос звучал почти шёпотом — так,