Другая Эмили - Дин Кунц

Дэвид встал, обошёл небольшой столик и, наклонившись рядом с Эстеллой, показал ей фотографию на экране телефона.

— Вы узнаёте эту женщину?

— Это она! Девушка на патио в ресторане. Та, что уехала с Патом в фургоне.

— Вы уверены?

— Кто забудет такое лицо? Мужчины о нём мечтают, женщины завидуют.

Он улыбнулся.

— Вам нечему завидовать.

Она положила ладонь ему на руку.

— Вы джентльмен, мистер Торн. Может, когда-то и за мной поворачивали головы — хотя с каждым годом мне всё меньше верится, что такое вообще было. Кто она? И что всё это значит?

— Вот это я и хочу понять. Я не меньше вас в тупике.

— Невозможно, чтобы Пат был жив. И всё же он где-то там, снаружи. Значит, он никогда не умирал. И в конце концов с телом обошлись несколько необычно — похоронили на территории фонда. И никакой поминальной службы.

Она покачала головой и вздохнула.

— Если вы когда-нибудь докопаетесь до правды — вы поделитесь ею со мной?

— Вы будете в числе первых, кому я скажу.

Она настояла, чтобы проводить его сама, а не звать домработницу. В ротонде, когда они дошли до звезды из сапфирово-синего кварцита, инкрустированной в известняковый пол, Эстелла остановилась и положила руку ему на плечо.

— Иногда, с прошлого августа, я просыпаюсь среди ночи — и мне страшно.

— Чего вы боитесь?

— Пат, которого я увидела в Менло-Парке, не вёл себя как старый друг. Он вёл себя как человек, которому есть что скрывать — и скрывать что-то важное. Люди, которым есть что скрывать, что-то столь странное, как это… Ну вот, я просыпаюсь ночью и жду, что найду его в доме — не как друга, пришедшего объясниться, а как врага, который явился убедиться, что я больше никогда об этом не заговорю. Как вы думаете, это глупый страх, мистер Торн?

Он помедлил с ответом, но не стал бы утешать её тем, во что сам не верил.

— У вас есть охранная система?

— Да.

— Тогда, пожалуй, стоит пользоваться ею неукоснительно. И оружие? Пистолет?

— О да. Я тренируюсь в тире.

— Я не хочу вас пугать…

Она тихо рассмеялась.

— Поздно.

— Но я считаю, вы правы, что принимаете меры. Кто бы ни был тот мужчина, которого вы видели — ваш друг из прошлого или нечто совсем иное, — даже если он не желает вам зла, в мире достаточно тех, кто желает зла любому, кто не держит ухо востро.

Они прошли через ротонду. Она распахнула дверь и сказала:

— Женская интуиция подсказывает мне…

Переступив порог, он обернулся к ней.

— Подсказывает?

— Вы гонитесь не за тайной Пата Корли. Вы гонитесь за той великолепной девушкой.

— И за тем, и за другим, — признал он.

Её улыбка была так же прекрасна, как и её глаза — предостерегающи.

— Надеюсь, вы найдёте и то, и другое, мистер Торн, — и что вас ничто не укусит, прежде чем охота закончится.

35

Дом в Монтесито стоял на пяти акрах, обнесённых стеной. Десятифутовые бронзовые ворота висели на квадратных каменных колоннах; декоративные перила и завитки кованого узора расходились от центрального картуша с буквой Z — очевидно, Zabdi.

Дэвид затормозил у панели вызова, опустил стекло, посмотрел в объектив камеры и нажал кнопку под ним. Возможно, потому что Гилберт Гурион знал его лицо по фотографиям на суперобложках, его не попросили представиться.

Массивные ворота распахнулись с театральной грацией и бесшумно — словно, в самом деле, Z означало Сион, и Дэвида по ошибке впускают в рай. Он поехал по двухполосной булыжной подъездной дороге мимо широких подстриженных лужаек и древних вечнозелёных дубов с могучими ветвями такой изящной формы, что становилось ясно: Природа — лучший из всех скульпторов.

Его отец, инвестбанкир, с которым он давно разошёлся, жил богато, но по сравнению с этим владением дом старика выглядел заурядно. В юности Дэвиду часто было не по себе из-за семейного достатка, и он не мог представить, что станет жить в таком грандиозном поместье. Даже если бы бунгало в коттеджном стиле в Корона-дель-Мар, которое он называл домом, не было святилищем Эмили, наполненным воспоминаниями, он всё равно не стал бы жить больше нигде в Калифорнии.

Подъездная дорога закончилась круговой площадкой вокруг фонтана. Он припарковался за внедорожником Lexus.

Облицованный известняком особняк в стиле Beaux Arts сочетал в себе элементы георгианской архитектуры и французского Возрождения. Широкие ступени вели к портику, где его ожидал мужчина в тёмном костюме.

С редеющими седыми волосами, розовощёким лицом постаревшего купидона и бледно-голубыми глазами Гилберт Гурион мог бы сойти за волонтёра местного исторического общества — экскурсовода, готового провести подробный тур по этому дому с богатой историей. Рукопожатие у него было крепкое, но без нажима.

— Рад с вами познакомиться, мистер Торн. Я, право же, восхищаюсь вашим письмом.

— Спасибо, мистер Гурион. Однако, учитывая, что строчить истории — единственное, что я вообще умею, мне, наверное, следовало бы делать это лучше. И, пожалуйста, зовите меня Дэвидом.

— Я Гилберт. Для друзей — Гил, — сказал он. Его робкая улыбка и едва уловимая просительная нотка во взгляде подсказывали, что в молодости он был застенчив — возможно, болезненно застенчив — и много работал над тем, чтобы преодолеть природную замкнутость. — Каковы бы ни были ваши намерения — и я не прошу вас их озвучивать, — надеюсь, вы и впрямь напишете об Эфраиме и дорогой Ренате. Они были добрые, мягкие и ослепительно умные. То, что здесь произошло, ужасно. Им было всего сорок четыре. Влюблённые ещё со школьной скамьи, женаты двадцать четыре года; родились в бедности и поднялись к вершине одной лишь силой ума.

Дэвид знал лишь то немногое, что прочитал в интернете, но не хотел, чтобы Гурион счёл его интерес чем-то иным, кроме как откликом на трагическую историю Забди.

— Я никогда не понимаю, что уже подсел на тему, пока интерес не превращается в одержимость. Но материал в этом деле безусловно цепляет, а Забди — люди, вызывающие самое искреннее сочувствие.

Он залюбовался великолепным фасадом дома.

— Вы сказали по телефону, что внутри всё осталось как было, как в тот момент, когда они… умерли.

— Кроме хозяйской спальни и ванной, внутри