Другая Эмили - Дин Кунц

была мягкой, любящей, доброй; она понимала людей и вместе с тем оставалась верной тому, чего ждёт от неё Бог. Во что бы она ни играла с ним, на самом деле она не была убийцей. Она не смогла бы совершить те зверства, о которых рассказал Гилберт Гурион, — и не смогла бы даже стоять рядом и смотреть, как другие орудуют ножами, обезображивающими и в конце концов убивающими Эфраима и Ренату. Убийства Забди не имели никакого отношения к Эмили — ни к Эмили, притворяющейся Мэддисон, ни к Мэддисон, притворяющейся Эмили. Это дело было отвлекающим манёвром, ложным следом, тупиком — и Дэвид больше не хотел о нём думать.

Так же верно, как он понимал психологию любого персонажа в одном из своих романов, он понимал и себя. Каждое его действие неизбежно рождалось из двух эмоций, которые больше десяти лет подавляли все остальные и стали основанием его личности: горя, превратившегося в страшную, осевшую тоску, и едкой вины, становившейся год от года всё более разъедающей. Если Эмили и вправду мертва, не будет облегчения ни от тоски, ни от вины. Появление Мэддисон принесло ему первую надежду за десять лет, и он не мог её отпустить. В одну минуту он признавал, что Мэддисон — не Эмили, а в следующую уже твердил, что это она. Его сердце хотело того, чего хотело, и отвергало всё, что могло бы помешать его желанию, — отвергало логику и разум.

Он, пожалуй, немного сошёл с ума, но небольшое безумие было предпочтительнее бесконечного отчаяния.

Он отпустил стояночный тормоз, включил передачу и поехал на третье интервью за этот день.

38

Без шин, вздёрнутый домкратом на бетонные блоки, выгоревший на солнце и покрытый пылью, старый жилой прицеп стоял на заросшем кустарником пустыре за городской чертой Голеты. Ни патио, ни лужайки здесь не было, но недалеко от двери прицепа два уличных стула, с синей виниловой тесьмой, разлохматившейся от износа, обступали стол, сделанный из большого кабельного барабана, на который когда-то были намотаны тысяча футов провода. К одному концу барабана прикрепили квадрат белого меламина — чтобы служил столешницей, — и он был покрыт коркой самых разных веществ, которые, казалось, не находили привлекательными даже муравьи. Полдюжины смятых пивных банок валялись в грязи и по примятым сорнякам перед столом.

Кондиционер, кое-как вставленный в окно в задней части прицепа, дребезжал в раме и ворчал, как какой-то робот с примитивным искусственным интеллектом, который застрял посреди попытки ограбления.

Дэвид громко постучал в дверь, заметил, как в окне справа от него раздвинулись шторы, и через полминуты постучал снова.

Дальше от океанского влияния, чем дом Эстеллы Роузуотер или поместье Забди, здесь было жарче; солнечная белизна так резала глаза, что без тени деревьев хотелось щуриться.

Дверь со скрипом приоткрылась, и на Дэвида уставился парень лет двадцати с небольшим. Песочно-каштановые волосы у него были взъерошены так, словно он только что проснулся после долгого, дурного сна. Лицо — приятное, безбородое, мальчишеское, но глаза казались вдвое старше лица: переполненные подозрительностью, которую он лелеял так давно, что взгляд становился ядовитым, выдавая способность к злости и подлости.

— Чего тебе надо?

— Ты Ричард Мэтерс?

— А кто спрашивает?

— Я Дэвид Торн. Недавно ты говорил с одним человеком, частным детективом, по имени Лью Росс…

— Может, говорил, а может, и нет.

— Мистер Росс работал на меня.

— Своих денег ты не вернёшь.

Мэтерс настоял, чтобы за беседу о своих приключениях, связанных с Фондом Корли, ему заплатили. С Лью Россом они договорились о трёхстах долларах.

— Мне не нужны деньги обратно, мистер Мэтерс. Я пришёл поговорить о том, что вы рассказали мистеру Россу.

— Я сказал всё, что хотел. Больше мне сказать нечего.

— Мне нужно лишь уточнить пару вещей — услышать от тебя, без фильтра, своими словами. Ты ведь не позволил мистеру Россу записывать разговор.

— Меня никто не записывает — и ты тоже. Убирайся отсюда к чёрту.

— Я не собираюсь тебя записывать. И я заплачу. Ещё раз.

Мэтерс пожевал нижнюю губу, с которой свисали лоскутки сухой кожи.

— Значит, это что-то покрупнее, чем я думал. Тогда мне, может, штука нужна.

— Это не такое уж большое дело. Заплачу пятьсот наличными. И ни цента больше.

Мэтерс прикинул. Повернул голову и глянул внутрь прицепа — на кого-то или на что-то. Может, там у него сидела девчонка. Может, он расфасовывал наркоту на продажу.

— У меня нет на это целого дня, — сказал он. — Пятнадцать минут за пятьсот.

Мэтерс спустился по сложенным шпалам, которые служили ступенями, и захлопнул за собой дверь.

Ростом он был около метра семидесяти восьми — худощавый, но крепкий. Красные кеды, выцветшие джинсы и футболка с надписью «Сопротивление».

Дэвид отсчитал пятьсот долларов и передал Мэтерсу, кивнув на футболку.

— Сопротивление чему?

— Всему. Всему этому грёбаному миру. Всякой паршивой херне. Телефон есть? Дай глянуть телефон.

Дэвид достал смартфон из кармана пиджака.

— Этим можно записывать. Иди положи его в машину — чтобы я видел, как ты это делаешь.

Он плюхнулся на один из уличных стульев, в тени прицепа.

Когда Дэвид вернулся от Porsche, на самодельном столе лежал короткоствольный револьвер. Должно быть, хозяин достал его из кобуры на щиколотке или вытащил из-за пояса на спине.

— Я тебя не трону, — сказал Мэтерс. — Но я же не вижу, что у тебя на сердце, верно? Пушка — просто страховка.

Не говоря ни слова, Дэвид одной рукой смахнул мусор со второго стула.

Мэтерс фыркнул презрительным смешком и ткнул пальцем в свои часы.

— Твои пятнадцать минут уже пошли, чувак.

Усаживаясь, Дэвид сказал:

— Это случилось… примерно полтора года назад?

— В уик-энд Дня труда. Я приглядывал за этим местом — то да, то нет — недели две. Никого там, похоже, никогда не было.

— Мы говорим о Фонде Корли, о доме в конце Рок-Пойнт-лейн?

— Ага. Я подходил вплотную несколько раз. Разведывал, понимаешь. В окна заглядывал, всякое дерьмо. Мебель там, всё такое, а людей я ни разу не видел. И признаков сигнализации — никаких.

— И в День труда ты туда залез.

— Залез? Чёрта с два. Просто окно было дрянное.

— Дрянное окно?

Мэтерс пожал плечами.

— Оно само треснуло. Ну я и зашёл посмотреть. У меня большое любопытство. Вот и всё, что я скажу.