Другая Эмили - Дин Кунц

ничего не тронуто. Жуткий характер двойного убийства, ни один подозреваемый до сих пор не установлен, загадка того, как убийцы проникли внутрь при системе безопасности, достойной Форт-Нокса, как архивы камер наблюдения могли быть подчистую стёрты, — всё это пока делает дом непродаваемым.

— Наследники, должно быть, в бешенстве.

— Их нет. Эфраим и Рената не могли иметь детей, но при жизни заботились о семье и друзьях. Их состояние — до последнего цента, включая эту собственность, — перешло их благотворительному фонду, освобождённому от налогов.

Дэвид оглядел раскинувшиеся лужайки, сады и величавые дубы. Если не считать пения птиц, тишина была такой, словно это английское поместье на сотнях акров, а не всего на пяти.

— Значит, никто не мог нажиться на их смерти. Разве что директора фонда.

— Из уважения к Эфраиму и Ренате мы работаем без вознаграждения и нам даже не возмещают расходы.

— Я не хотел вас обидеть, — сказал Дэвид.

Гурион улыбнулся и кивнул.

— Ничего. Фонды с многомиллиардным капиталом действительно часто притягивают людей жадных, но недостаточно трудолюбивых, чтобы заработать своё состояние, — или политических деятелей, которым не терпится спустить всё на утопические проекты, гарантирующие дистопию. Фонд Забди — другое дело.

— В чём его миссия?

Он говорил тише и отвёл взгляд, и в этом, пожалуй, чувствовалась гордость за замысел покойных друзей — но одновременно и желание не создать впечатления, будто он присваивает себе заслуги за то, что входит в совет директоров.

— Он обеспечивает бесплатную медицинскую помощь детям с раком и другими потенциально смертельными заболеваниями, а также финансирует разработку технологически продвинутых решений в дополнение к традиционным методам лечения. Сейчас Фонд Забди оплачивает лечение четырёхсот тридцати шести маленьких пациентов всех рас и вероисповеданий. Это благословение… по-настоящему невероятно быть частью такого дела.

Однажды совершив обман, который будет преследовать его всю жизнь, Дэвид научился слышать ложь и замечать её многочисленные приметы. Самоуничижение Гуриона выглядело искренним — скромность, редкая среди людей с такими достижениями.

— Мы могли бы распродать антиквариат, коллекции, — сказал адвокат, — но тогда дилеры взвинтят цены, раздувая связь с убийствами. Вот в каком жалком мире мы теперь живём. Ценная история вещи может включать причастность к ужасу. Мы просто не можем сделать этого с Эфраимом и Ренатой. Подождём год-два. Насилия сейчас столько, средствам массовой информации есть что сенсационно раздувать, что даже такие чудовищные дела, как это, скоро становятся вчерашней новостью, никому не интересной; несправедливость принимают как данность, а жертв забывают.

— Возможно, я смогу написать что-то, чтобы их помнили, — сказал Дэвид, и ему не понравилось, насколько убедительно прозвучало, будто он всерьёз намерен посвятить делу Забди книгу, хотя у него не было такого намерения.

— Я покажу вам дом, — сказал Гурион, и они вошли внутрь.

36

На первом этаже большие комнаты приводились к человеческому масштабу старинными персидскими коврами драгоценных оттенков; японскими ширмами и бронзой; китайской керамикой и расписными шкафами; мебелью и скульптурой ар-деко, картинами Тамары де Лемпицкой и Жана Дюнана — эклектичной смесью, которая, казалось, не должна была сработать, но сработала.

— Должно быть, нужен немалый штат, чтобы всё это поддерживать.

— Да, — сказал Гурион.

— И штат был ещё больше, когда… когда здесь жили.

— И никто ничего не слышал в ночь убийств?

— Дом настолько основательно построен, что звук едва проходит из комнаты в комнату, не говоря уже о том, чтобы выйти за стены. Управляющий поместьем жил в бунгало в самом дальнем конце участка, на значительном расстоянии отсюда. Эфраим и Рената ценили приватность, поэтому остальной персонал приходил к восьми утра и уходил в пять, а по выходным никто не работал, если только не устраивался званый ужин или какое-то другое мероприятие. Убийства произошли в субботу.

Лифт, величиной с гостиничный, обслуживал все уровни дома, но они поднимались по длинной дуге лестницы; кожа подошв мягко шуршала, словно они находились в месте, освящённом жизнями, принесёнными в жертву под этой крышей.

Хозяйская спальня, где нашли тела, была большой, пустой комнатой: ковёр, мебель, искусство, портьеры — всё убрали. Нечему было поглощать и смягчать звук, и известняковый пол с голыми стенами придавал их голосам гулкость, будто они находились не на верхнем этаже, а глубоко в катакомбе.

Воздух здесь был прохладнее, чем в остальном доме, словно духи задержались.

— Даже после того как всё прочесали на отпечатки и пропылесосили в поисках волосков и прочего, — сказал Гилберт Гурион, — ФБР забрало из спальни, гардеробной и ванной всё для дальнейшего анализа в своей лаборатории — беспрецедентный шаг. До сих пор ничего не вернули.

— ФБР? Разве местная полиция не имела юрисдикции?

— Для публики — да. Но их тихо лишили юрисдикции, и они сотрудничали с Бюро. У компании Эфраима и Ренаты были оборонные контракты, связанные с вопросами национальной безопасности. Пресса подала это как типичное таблоидное убийство, со вздорными домыслами про секс-вечеринки и прочую гротескную чепуху. А федералы считают, что Забди пытали, чтобы выведать жизненно важную информацию о некоторых чувствительных проектах. Они говорят, Дэвид, это было не просто убийство. Они говорят, это была операция иностранных агентов — скорее всего, группы из четырёх человек. Не просто убийство — двойная казнь.

Дэвид стоял у окна с видом на похожие на парк лужайки, и прежде неподвижный воздух встревожил прохладный сквозняк, охладивший ему затылок, словно притаившийся мертвец выдохнул его, когда Гурион произнёс слово «казнь».

— Они намекали, из какой страны?

— Из какой страны?

— Из какой страны могли быть эти четверо иностранных агентов?

— Нет. Это всё, что они сказали. В остальном они держали язык за зубами.

— Гил…?

— Да, Дэвид?

— «Квиксильвер» в основном занимается разработкой… не лекарств, а медицинских продуктов. Верно?

— Медицинских технологий. Точнее будет считать её биотехнологической фирмой, которая разрослась и в смежные направления.

— Насколько я понимаю, у «Квиксильвер» множество патентов на биопечать.

— Верно. Очень-очень много патентов.

— Я не уверен, что понимаю, что такое биопечать.

— Это связано с био-чернилами. В них есть клетки, коллаген и прочее — чтобы печатать слоями искусственные ткани, даже органы, особенно капилляры. До Эфраима и Ренаты капилляры печатать было почти невозможно.

— Звучит как научная фантастика.

— Это не она. У «Квиксильвер» есть также ключевые патенты на процессы рецеллюляризации донорских органов перед трансплантацией.

— Скажите по-человечески.

— Я стараюсь. Для меня самого это