Другая Эмили - Дин Кунц

тоже немного по-гречески. Насколько я понимаю, они вымывают клетки из органа — скажем, из почки или сердца — и заселяют его заново клетками человека, которому пересаживают орган. Риск отторжения гораздо ниже.

Лужайки за окном теперь казались меньше парком и больше кладбищем, где плоские таблички отмечают могилы.

Гурион сказал:

— Органы, которые раньше считались непригодными для пересадки, теперь можно использовать. Децеллюляризованный орган — это как естественный каркас для новых клеток. А биопечать, возможно, ещё важнее, потому что области применения технологии… ну, поразительные, революционные. Некоторые считают отдельные биотехнологические разработки — как и те, что связаны с ИИ, — чем-то франкенштейновским, но это просто невежество. У этой науки огромный потенциал для облегчения человеческих страданий.

Отойдя от окна, Дэвид вспомнил то, что адвокат сказал раньше:

— Их пытали? Точно?

Гурион посмотрел туда, где, вероятнее всего, стояла кровать, и стиснул нижнюю губу, словно удерживая сильный прилив эмоций. Его бледно-голубые глаза блеснули непролитыми слезами. Когда он заговорил, голос был ровным, но натянутым.

— Я нашёл их. Мы с женой были приглашены на воскресный бранч в десять тридцать. Только мы вчетвером. Рената и Эфраим обожали готовить. Они могли накрыть роскошный стол вдвоём — без помощи персонала. Обычно начинали в пять утра: устраивали целое представление, но всегда веселились; эти двое — как шеф-повара в каком-нибудь лёгком кулинарном шоу на Home and Garden Channel.

Адвокат умолк и, казалось, погрузился в мрачные мысли, и Дэвид сказал:

— Пресса писала, что их закололи.

— Так ФБР и хотело сказать. А правду приберечь для суда — если когда-нибудь вообще будет обвинение.

— Что с ними сделали? Я имею в виду пытки.

— Я никому не рассказывал. Даже жене.

— Если вы связаны обязательствами перед ФБР или вам просто не хочется…

— Всё в порядке, — сказал Гурион. — Если вы всерьёз думаете писать о них, вам нужно знать. Что им пришлось пережить.

Пристыженный своей продолжающейся ложью, Дэвид ждал.

Гурион подошёл к открытой двери ванной и встал там спиной к спальне, словно не мог вынести вида этой комнаты даже сейчас, когда её опустошили.

— Они лежали на спине. У него лодыжки были стянуты пластиковыми стяжками. У неё тоже. Верёвками каждого привязали к своей нижней стойке кровати. Руки тоже были в наручниках. Другие верёвки тянули руки над головами, соединяя наручники с верхней перекладиной.

Дэвид мог это представить. Ему не хотелось, но он мог. Замки и сигнализация их подвели. Их застали во сне, и, когда их зафиксировали, они были совершенно беспомощны.

— Оба были… обезображены.

— Как?

— Ужасно. Лица. Даже при всей этой крови… это выглядело как медленная, аккуратная резьба.

— Может, они уже были мертвы, когда это сделали.

— Не по заключению судмедэксперта Бюро, — сказал он, продолжая стоять на пороге ванной и смотреть через открытую дверь. — И я не думаю, что их пытали, чтобы добыть информацию.

Когда молчание адвоката затянулось, Дэвид спросил:

— Тогда как вы думаете, из-за чего это было?

— Яростная ненависть. Психотическая ненависть убийц, чьи души давным-давно погасли. Эфраим и Рената были добры и щедры — последние люди, которые могли бы вызвать убийственную ярость. Но их убийцы должны были их ненавидеть. Только люди, одержимые демонической ненавистью, способны сделать такое — всё это — с другими людьми.

— У вас есть свои версии? Подозреваемые? Кто-то, кроме иностранных агентов?

Гурион, казалось, не хотел поворачиваться к спальне — будто, посмотрев туда, он выпустит на волю жуткие картины. Он повернулся с осторожностью человека на высоком канате.

— Никаких версий. Никаких подозреваемых. Но это меня изменило. У меня никогда не было оружия. На следующий день я купил пистолет. И второй — для жены, через неделю. А потом ещё два, чтобы у нас всегда было оружие под рукой — где бы мы ни находились в доме. Я прошёл обучение и получил лицензию на ношение.

Он отдёрнул полу пиджака, показывая плечевую кобуру.

— У вас есть лицензия на ношение, Дэвид?

— Нет.

— Я это рекомендую, — сказал Гилберт Гурион. — Особенно если вы собираетесь писать об Эфраиме и Ренате. Но даже если не собираетесь — я это рекомендую.

37

В полумиле от поместья Забди Дэвид притормозил у обочины и перевёл внедорожник на парковку. Он повернул дефлекторы на панели так, чтобы поток холодного воздуха бил ему в лицо прямее.

Несколько минут он сидел, то думая, то стараясь не думать — и чередуя одно с другим.

Те, кто вторгся в дом в ту субботнюю ночь, обладали знаниями и технологиями, позволившими обойти сигнализацию, а позднее — стереть весь архив видеозаписей из системы безопасности. Это скорее указывало на хорошо финансируемых профессиональных оперативников, чем на одну женщину, которая руководит небольшим фондом и, похоже, получает удовольствие, изображая роковую женщину.

По словам Гилберта Гуриона, ФБР оценило, что для того, чтобы обмануть систему безопасности, проникнуть в дом незамеченными и обезвредить Эфраима и Ренату, потребовалась бы команда из четырёх человек. Если Эстелла Роузуотер права насчёт Патрика Корли — что его смерть каким-то образом инсценировали и он всё ещё жив, — Корли мог быть напарником Мэддисон в ту кровавую ночь. Но тогда кто были двое остальных? До сих пор её не видели ни с кем другим.

Она солгала, будто её отец — руководитель в Microsoft, а мать — прокурор в Сиэтле. Но если она была Эмили, тогда её ложь была лишь «ты — мне, я — тебе»: ведь когда-то, до её исчезновения, он солгал ей куда более подло — и последствия его лжи оказались куда тяжелее, чем её. Он не мог требовать от неё того стандарта, которому сам — в самый решающий момент — не сумел соответствовать.

А если она не Эмили…? Сознательно он понимал: она может и не быть — логически не может быть — той женщиной, которую он любил и потерял. Однако то, что мы воспринимаем сознательно, не исчерпывает реальности. На более глубинных уровнях — подсознательно и инстинктивно — он был убеждён: Мэддисон каким-то образом должна быть Эмили. Ещё глубже, в самой матрице его существа, душа с уверенностью ощущала то, чего один лишь разум не мог до конца признать или понять: что она была Эмили Карлино, единственной и неповторимой, той самой, которую он любил.

А значит, будучи Эмили, она была неспособна убить кого бы то ни было. Эмили