Другая Эмили - Дин Кунц

— Еда в холодильнике есть, но по дому не видно, чтобы там жили. Посуды грязной нет. Стирки никакой. Всё на своих местах. Как мебельный салон: всё расставлено так аккуратно, чтобы ты захотел купить эту хрень.

— Драгоценности? Деньги?

Когда хозяин сузил глаза с подозрением, Дэвид добавил:

— Мне просто интересно. Как и тебе, у меня большое любопытство.

— В женском шкафу кое-какие украшения. Ничего особенного. Денег — нигде. Даже баночки, куда мелочь ссыпают, нет. Сейфа тоже нет.

Лоб у Мэтерса собрался складками, рот сжался, и лицо в тени потемнело. Он глянул на револьвер на столе, но не потянулся к нему.

— Меня это место напрягло, чувак.

— Ты сказал Лью Россу, что дом…

— Я знаю, что я ему сказал, — перебил Мэтерс. — Он посмотрел на меня сверху вниз — мне это не понравилось. Никто не выставляет меня дураком.

— И у меня нет такого намерения.

— «И у меня нет такого намерения», — передразнил Мэтерс, копируя его выговор. — Слишком уж много, чёрт возьми, школы в тебе.

— Согласен. Половина времени, что я провёл в колледже, была потрачена впустую.

Взгляд Мэтерса, как двустволка, искал хоть намёк на сарказм, но, похоже, не нашёл.

— Я рассказал той сучке, с которой сейчас живу, а она решила, что это чушь, понимаешь, будто я малолетка, который придумывает сказки. Я быстро ей мозги вправил.

Дэвиду хотелось спросить, все ли у неё ещё на месте зубы, но он сдержался.

Потрясая пальцем, словно говоря: Слушай сюда и слушай хорошо, Мэтерс заявил:

— Тот грёбаный дом — с привидениями.

39

Жирный жук — размером со шмеля, с переливающимся зелёным панцирем и полупрозрачными крыльями кислого, жёлтого цвета — пролетел мимо Ричарда Мэтерса и сел на рукоять револьвера, лежавшего на самодельном столе.

Наклонившись вперёд в своём садовом кресле, Мэтерс встретил взгляд Дэвида и с напряжённой увлечённостью пересказывал, что с ним случилось на Рок-Пойнт-лейн, 9.

— Значит, я поднимаюсь наверх. Там, типа, три спальни, которыми пользуются. В одной — шкаф набит мужской одеждой. Во второй — ну, в основном девчачье барахло. Третья тоже для суки, и, мать его, она там и сидит — в кресле. Кресло стоит спинкой к двери, так что я не вижу её, пока не захожу уже глубоко в комнату. Тут-то я чуть не свалил, но понимаю: она меня не видит, не слышит, она пялится в пустоту, будто её, нахрен, загипнотизировали или что-то такое. Она такая неподвижная, что я думаю — может, она мёртвая, но потом вижу: дышит. И время от времени — моргает. Я ей говорю — она не отвечает. Как будто меня вообще нет, чувак.

Дэвид вспомнил странный момент в первый вечер, когда они с Мэддисон ужинали вместе в ресторане на набережной. Она вдруг умолкла; улыбка застыла; взгляд стал расфокусированным; и секунд тридцать — может, дольше — её словно не было рядом с ним.

— Эта девчонка в кресле… как она выглядела?

— Как выглядела? Да чёрт, мужик, она была жуткая сука — уставилась в пустоту, как зомби. Как грёбаный киборг. Я оттуда свалил к хренам.

— Волосы светлые или тёмные? Глаза голубые или карие? Молодая или старая?

Мэтерс перевёл взгляд с Дэвида на переливающегося жука на револьвере.

— Не знаю. Не помню. Молодая, наверное, но не ребёнок. Молодая и жуткая как чёрт, так что я быстренько свалил — в коридор наверху, к лестнице. И вот тут-то всё это дерьмо и началось, всё стало странным.

— Что стало странным?

— Коридор, чувак. Он был тем же коридором — и не был. Понимаешь, как бы… перекошенный. То есть это как бы тот же коридор, но… кривой.

Мэтерс казался одновременно и искренним, и бессвязным.

— Кривой? Это что значит?

— Кривой — значит кривой. Все углы были не такие. Стены, потолок — будто оно… не знаю… всё какое-то резиновое.

— Долго это было?

— Может, минуту. Меня от этого аж ведёт. Как будто равновесие потерял.

— С тобой раньше такое случалось?

Мэтерс нахмурился. На его мальчишеском лице хмурь почти превращалась в обиженную гримасу.

— С чего бы это со мной раньше должно было случаться?

— Некоторые медицинские состояния дают похожие симптомы. Например, глазная мигрень.

— Да у меня голова не болела.

— Глазные мигрени не обязательно болезненные. Их отличают странные зрительные эффекты.

— «Отличают», да? — Намёк на то, что он может быть не идеальным образцом физического совершенства, оскорбил Мэтерса до глубины души. — Я жру много белка, мало углеводов. Железо качаю через день. Пульс в покое — типа шестьдесят. Давление — сто десять на семьдесят. Я могу членом гвозди забивать. У меня никаких медицинских хреней нет, мудак.

— Рад за тебя.

Мэтерс прищурился так узко, словно лезвием полоснул.

— Это ты к чему?

— К тому, что я рад, что ты здоров. Я за тебя рад.

— Да пошёл ты. Никто ни за кого не рад, кроме себя самого.

Любопытный переливчатый жук прополз мимо барабана револьвера, на курок, и двинулся дальше — по верхней планке к стволу.

— Вернёмся к перекошенному коридору, — сказал Дэвид. — Углы не те. Что было дальше?

— Тяжёлые шаги. Пол там деревянный. Кто-то идёт ко мне. Должен быть здоровенный ублюдок — шаги такие тяжёлые, стены гудят, будто он в свинцовых ботинках. Но никого нет.

— Шаги в другой комнате, — предположил Дэвид. — Или это, может, вовсе не шаги.

— Ты там был, да? Хочешь рассказать? Ты лучше меня расскажешь?

— Извини. Продолжай.

Мэтерс тут же ткнул в ответ, чтобы отыграть мнимое оскорбление.

— В колледже вас учат, что вы всё знаете, а вы ни черта не знаете. Нихрена ты не знаешь.

Дэвид ответил умиротворяющим молчанием.

— Будто шаги остановились прямо передо мной. Типа мужик в лицо мне смотрит, а я его не вижу. И тут перекошенный коридор — щёлк! — и снова нормальный, и равновесие возвращается. Но вдруг становится холодно, как у ведьмы между сисек, так холодно, что я вижу дыхание — пар такой, иней. Я хочу свалить. Я вниз по лестнице к входной двери, отпираю. А дверь, блин, заклинило — разбухла в раме или что. Тогда я через дом — ну, понимаешь, — но с кухонной дверью то