Коммуналка - Валерий Георгиевич Шарапов

— Врагов много, — упрямо повторил Зубков, и в его голосе появились жесткие нотки. — И внутри, и снаружи. И если не выкорчевать их сейчас железной рукой, они страну изнутри развалят. А там и Германия подоспеет. Гитлер только и ждет, когда мы ослабнем. Растопчет и не заметит. Так что мудро поступает товарищ Сталин. Да, жестко. А иначе сейчас нельзя. Лес рубят — щепки летят.

И тут Залесский совершил самое страшное. Он поднял пьяные глаза на своего друга и выдохнул:

— А может, главный враг и есть тот, кто этот лес рубит? Может, он и есть тот, кто готовит страну не к обороне, а к бойне, изведя всех, кто способен думать?..

Зубков замер. Ложка выпала из его руки и с глухим стуком ударилась о землю. Он долго, тяжело смотрел на Залесского, и в его взгляде не было злости, только горечь и испуг.

— Замолчи, Лев, — сказал он тихо, но так, что Залесский мгновенно протрезвел. — Замолчи и забудь, что ты это сказал. И я забуду. Никогда. Слышишь? Никогда больше так не говори.

…Залесский открыл глаза. Сердце колотилось в ребрах, как пойманная птица. Он до сих пор помнил тот ледяной ужас похмельного утра. Матвей больше ни словом не обмолвился о вечернем разговоре. Они молча собрали палатку, молча дошли до станции, молча ехали в электричке. И оба знали, что между ними легла трещина. Матвей сдержал слово. Он забыл. Или сделал вид, что забыл. Через год его арестовали, но Залесский был уверен — не из-за того разговора. Там было что-то другое. Но страх, родившийся в ту ночь на берегу Оки, остался с ним навсегда.

А теперь? Теперь следователь. Что он подумает, если узнает о том разговоре? Для него все будет просто и логично. Залесский смертельно боялся, что Зубков, сломленный или просто по-стариковски болтливый, однажды кому-нибудь расскажет эту историю. И неважно, что времена изменились. Пятьдесят восьмую статью никто не отменял. И этот страх стал мотивом. Единственным, но железным мотивом для убийства. Убрать единственного свидетеля своего минутного, пьяного безумия.

Как доказать, что это не так? Как объяснить следователю природу своего страха, который настолько огромный, мощный и вездесущий, что парализует волю, но не толкает на преступление? Он не сможет. Любая попытка оправдаться будет выглядеть как признание. Он будет путаться в словах, заикаться, и следователь увидит в этом не страх невинного, а ложь виновного.

Он лежал под пледом, и ему казалось, что стены его комнаты-норы сдвигаются, потолок опускается. Спасения не было. Даже если Зубков молчал, то он, Залесский, сам, своим вечным, неконтролируемым ужасом может навести на себя подозрение. Он вдруг понял с отчаянной ясностью: неважно, убивал он или нет. Важно то, что у него был самый веский мотив из всех, кто жил в этой квартире. И следователь, рано или поздно, до него докопается.

Глава 26

Секрет на ушко

Военком Василий Семенов, старый приятель Никитина по службе, отхлебнул чаю из стакана и отодвинул от себя толстую картонную папку с выцветшими чернильными надписями.

— Нашел я твоего героя-орденоносца, Аркадий. Коркин Борис Ефимович. Все как ты и говорил. Год рождения, место призыва… Только вот неувязочка выходит с его фронтовыми подвигами.

Никитин, сидевший напротив, усмехнулся.

— Значит, интуиция не подвела меня и в этот раз. Давай подробности, что в твоем понимании «неувязочка»?

— А то, что на фронте он не был, — Семенов устало потер переносицу. — Ни дня. Ни одного. Вся его служба с сорок второго и до конца войны прошла, как бы мягче сказать… в местах более отдаленных.

Он снова придвинул к себе папку, раскрыл ее.

— Вот, слушай. Призван в сорок втором. Направлен в распоряжение Управления войск НКВД по охране тыла. А оттуда, после краткой подготовки… — Семенов сделал паузу, вглядываясь в документ, — …в распоряжение Северо-Восточного управления исправительно-трудовых лагерей. Город Магадан. Служил в ВОХРе.

ВОХР. Магадан. Эти два слова упали в тишине кабинета, как камни в глубокий колодец.

— Охранял зэков, — вздохнув, сказал Никитин.

— Да, охранял зэков, Аркаша, — буднично продолжил Семенов, не понимая, какую бомбу он только что взорвал. — Судя по характеристикам, служил рьяно. Несколько раз получал благодарности за «бдительность и решительные действия при пресечении попыток неповиновения». Вот, слушай, я тут выписал, пока мне по телефону из архива зачитывали… — он подсунул Никите листок, вырванный из блокнота.

Никитин взял бумагу. Аккуратным канцелярским почерком было выведено несколько цитат.

«В ответ на отказ заключенного Зубкова М.Р. от выполнения работ ввиду физического истощения, применил физическую силу, обеспечив выход указанного заключенного на объект».

Ниже другая выписка из объяснительной самого Коркина:

«…на неоднократные словесные предупреждения заключенный Зубков не реагировал, вел себя вызывающе, в связи с чем я был вынужден применить спецсредство, а именно приклад винтовки, нанеся один удар в область спины…»

Зубков Матвей Родионович. Никитин медленно поднял глаза на Семенова.

— Так они… встречались прежде?

— Выходит, что так. Больше того, Коркин его охранял. Был, можно сказать, его личным цербером. И, судя по документам, не особо его жаловал. Бывало, и прикладом промеж лопаток ему за непослушание, — Семенов покачал головой. — А дальше самое интересное. Судьба-злодейка, как есть. Демобилизовался твой Коркин в сорок шестом, вернулся героем с Дальнего Востока, нацепил где-то купленные или украденные у зэков ордена. А через два года ему с женой как ветерану выделили комнату. В той самой квартире, где до ареста проживал его бывший подопечный. И куда этот самый Зубков, отмотав свой срок, вернулся доживать. Представляешь себе их встречу?

Никитин молча сунул листок во внутренний карман пальто. Теперь все встало на свои места. Вся напускная важность дяди Бори, его «фронтовое братство», его снисходительный тон — все это было лишь маской, скрывающей страх. Панический, животный страх разоблачения. Он жил бок о бок с человеком, который мог одним словом уничтожить всю его легенду, всю его сытую, уважаемую жизнь. Зубков был для дяди Бори не просто соседом. Он был ходячим приговором. И мотив, чтобы заставить этот приговор замолчать навсегда, был сильнее, чем у кого бы то ни было в этой квартире.

— Спасибо, Василий, — Никитин поднялся. — Очень помог.

Он вышел из военкомата на промозглую осеннюю улицу. Мелкий дождь сыпался из низких серых туч. Никитин не замечал ни слякоти под ногами, ни хмурых лиц прохожих. В его голове выстраивалась четкая, пугающая картина. Коркин. Дядя Боря. «Герой», оказавшийся лагерным охранником. Он убил Зубкова не из-за комнаты, не