Коммуналка - Валерий Георгиевич Шарапов

Теперь все подозрения сходились на нем.

Почти у самого дома, сворачивая во двор, он столкнулся с Симой. Она была принаряжена: на ней было яркое, не по погоде, синее платье, на губах — свежая помада. Заметив Никитина, она просияла.

— Аркадий Петрович! Какая встреча! А я как раз о тебе думала. У меня есть кое-что интересное. Про нашу тихоню Клаву.

Она сделала шаг ему навстречу, но тонкий каблучок ее туфли попал в щель между плитами. Сима вскрикнула, покачнулась и схватилась за лодыжку.

— Ой! Кажется, ногу подвернула… Как не вовремя!

Выглядело это донельзя театрально, но Никитин, погруженный в свои мысли, машинально подал ей руку.

— Разреши опереться на тебя? — проворковала она, обвивая его руку своими тонкими пальцами. — Совсем идти не могу.

Она прижалась к его плечу, и Никитин почувствовал тонкий запах духов и тепло ее тела сквозь мокрую ткань плаща.

— Так что там про Клавдию? — спросил он, стараясь сохранять дистанцию.

— А то, — зашептала Сима, кокетливо заглядывая ему в лицо, — что наша святая Клавдия весь последний год Матвея Родионовича обстирывала и обкармливала. Он вернется с работы, а у него на столе — тарелка горячего супа. Все его рубашки, все носки — ее руками заштопаны. Заботилась, как о родном.

— Она любила его? — прямо спросил Никитин.

Сима рассмеялась низким, грудным смехом.

— А ты знаешь, что такое любовь? Настоящая, страстная… — Она еще теснее прижалась к нему, почти повиснув на его руке. Ее глаза блестели. — Нет. Это было нечто большее. Клава просто искупала свою вину перед ним.

— Вину за что?

Сима остановилась, потянув его за собой.

— Тс-с… Это большой секрет. Такое можно сказать только на ушко…

Она поднялась на цыпочки, приблизила свое лицо к его щеке. Никитин почувствовал ее горячее дыхание. Она прижалась губами к его уху, но вместо того, чтобы что-то сказать, оставила на коже теплый, влажный поцелуй.

В этот самый момент из подъезда вышла Варя. Она катила перед собой коляску, в которой мирно спала Машенька. Подняв глаза, она замерла. Она увидела своего мужа, стоящего посреди двора под дождем. И рядом с ним — нарядную соседку, которая прижималась к нему всем телом и целовала его. Варя остановилась, словно наткнулась на бетонную плиту перед собой. Она просто стояла и смотрела, и в ее глазах медленно угасал свет.

Глава 27

Четыре ложки

Никитин вернулся домой. В комнате никого не было. Некоторое время Никитин задумчиво ходил из угла в угол, рассеянно рассматривая вещи жены и Машеньки: на спинке стула висел серый платок, на комоде лежал детский чепчик и одинокая погремушка.

Он подошел к окну. Унылый двор, как всегда, был пуст. Только мокрые качели сиротливо поблескивали под тусклым фонарем.

Он не искал их. Не беспокоился. Он знал, что Варя пошла в магазин за молоком и скоро вернется. Сейчас ее отсутствие было ему даже на руку. Оно освобождало пространство для того, что он должен был сделать. Никитин был полностью погружен в свои мысли, в холодную, четкую логику следствия, которая вытеснила все остальное — и усталость, и обиду, и даже тупую боль от услышанного в военкомате. Он смотрел на погремушку дочери, но видел перед собой жестяную кружку с чифирем. Он касался пальцами мягкой ткани Вариного платка, но ощущал шершавость граненого стакана.

Каждая деталь, каждая улика, полученная сегодня, легко и без усилий складывалась в единую картину. И в центре этой картины, словно паук в паутине, сидел дядя Боря Коркин. Никитин не собирался ждать утра. Дожимать нужно было сейчас, пока «фронтовик» не опомнился, не выстроил глухую оборону.

Он вышел в коридор и без стука, но мягко, почти робко приоткрыл дверь в комнату Коркина. Тот сидел за столом под абажуром, читая газету. Увидев Никитина, он вздрогнул, на его лице отразилось плохо скрываемое беспокойство.

— Борис Ефимович, не помешаю? — без какого-либо намека на угрозу произнес Аркадий. — Просьба у меня к тебе небольшая. Помощь нужна.

— Какая еще помощь? — хрипло спросил Коркин, откладывая газету.

— Пустяковая. Проведи для меня, пожалуйста, маленькую экскурсию. По кухне. Ты ведь тут старожил, все знаешь.

Коркин нахмурился, не понимая, к чему тот клонит. Но ослушаться следователя не посмел. Они молча прошли в темную кухню, пахнущую вываренным в хлорке бельем.

— Начнем, — Никитин кивнул в угол, где стоял маленький столик Зубкова. — Покажи-ка мне, Борис Ефимович, где что у него тут стояло? Вот эта полка его была?

— Его, — буркнул Коркин.

— А где таблетки лежали?

Коркин неуверенно кивнул на угол полки.

— Нет, не так, — рассмеялся Никитин. — Протяни руку и положи ладонь на то место, где лежали его таблетки. Смелее!

— Тут вроде… — все более настораживаясь, произнес дядя Боря и, словно на раскаленную сковороду, опустил ладонь на полку.

— Хорошо. А чайник где его? Заварка? — Никитин говорил так, будто они обсуждали какие-то малозначимые и обыденные вещи. — Кружка где? Вот эта, помятая?

— Эта. Она самая…

— Отлично. А теперь, Борис Ефимович, если тебя не затруднит, покажи мне, как Зубков чай заваривал… Нет-нет, не надо рассказывать. Ты покажи. Проделай все в точности, как он это делал.

Коркин замер, дряблая кожа на щеках и под глазами обвисла. Он смотрел на Никитина, пытаясь прочесть в его непроницаемых глазах хоть что-то. Но там была пустота.

— Зачем это? — выдавил он.

— Любопытно, — мягко ответил Никитин. — Ну что же ты, Борис Ефимович? Ты же человек бывалый. Неужели не знаешь, как чай заваривают?

Последняя фраза ударила Коркина, словно под дых. Он что-то пробормотал, опустил голову и начал нерешительно переминаться с ноги на ногу. Но отступать было некуда. Дрожащими руками он взял чайник, налил в него воды, поставил на плиту. Никитин молча наблюдал за каждым его движением. Он не торопил. Он ждал. Он хотел, чтобы Коркин сам, без принуждения, по доброй воле, дошел до логического вывода. Чтобы он признался, как в тот вечер, пока Зубков был в туалете, он подошел к этому столу. Как взял с полки пачку эндолана, высыпал смертельную дозу в кружку с только что заваренным дымящимся чифирем, быстро размешал ложкой и тихо ушел, оставив старика наедине с его смертью.

Чайник закипел.

— Насыпай, — так же тихо сказал Никитин.

Руки Коркина ходили ходуном. Он взял жестяную банку с чаем, и немного заварки просыпалось на стол. Дядя Боря зачерпнул столовой ложкой, стал насыпать в кружку. Одна с горкой, вторая, третья, четвертая… Не остановился, пока не заполнилось