Коммуналка - Валерий Георгиевич Шарапов

class="p1">Никитин остался один. Тишина стала другой. Не той, что хранила сон дочери, а той, что поселяется в несчастных семьях и брошенных домах. Он сел за стол. Налил себе полный стакан водки и залпом выпил. Огонь обжег горло, но не принес облегчения. Его взгляд упал на документ, который все еще лежал на столе. Машинально, просто чтобы чем-то занять глаза, он нашел взглядом последнюю строчку, где стояла подпись. Четкая, выведенная старательным, едва ли не ученическим почерком: Клавдия Шмырёва.

Глава 30

Товарищи по несчастью

Тяжелая, хмельная ночь обрушилась на Никитина, словно свод в шахте. Он не пытался выбраться, а наоборот, копал глубже, в самую душу тьмы, заливая злость и бессилие водкой. Пустая комната давила на него, каждый предмет, которого касались руки Вари, кричал о ее отсутствии. Около полуночи тишина стала невыносимой, и он, шатаясь, вывалился в коридор.

Его ярость, рожденная болью, требовала выхода, и он нашел мишень. Дверь в комнату Залесского затряслась под его кулаками.

— Открывай, Залесский! — ревел он, уже не в состоянии вспомнить соседа по имени. — Следователь пришел! Разговор есть!

За дверью послышалась испуганная возня, что-то упало. Наконец щелкнул замок, и в щели показалось испуганное лицо бывшего учителя.

— Аркадий Петрович… Что случилось? Ночь на дворе…

Никитин оттолкнул его и ввалился в комнату, принеся с собой резкий запах спиртного.

— Ночь — лучшее время для правды, — он навис над съежившимся Залесским. — Рассказывай. Про Розу Пельц. Кто такая? Что связывало Зубкова с ней?

Лицо Залесского вытянулось. Он в недоумении хлопал глазами.

— Я… я не знаю никакую Розу…

— Не ври мне! — Никитин схватил его за лацканы пижамы. — Ты был другом Зубкова! И ты не мог ее не знать! Немка, шпионка! Она была тут?

— Один раз! — забормотал Залесский, втягивая голову в плечи. — Клянусь, один раз только ее и видел! Там, на кухне! Матвей Родионович сказал, это коммунистка из Германии, приехала по линии Коминтерна… Больше ничего! Она принесла какие-то консервы, они пили чай… Я не слушал, я ушел! Честное слово!

В мутном, пьяном взгляде Никитина не было доверия, только гнетущее подозрение. Он отпустил Залесского, оглядел комнату, заставленную книгами, и с отвращением махнул рукой.

— Все ты лжешь… — прорычал он и, пошатываясь, вышел вон, оставив за собой дрожащего от ужаса человека. — Вы все здесь лжете!

Остаток ночи он пил в своей опустевшей комнате, сидя за столом, пока серое, промозглое утро не просочилось сквозь мутное стекло. Голова раскалывалась. Во рту стоял кислый вкус водки и отчаяния. Он встал, и комната качнулась вместе с ним. Нужно было что-то делать, но сил не осталось ни на что. Только одна мысль билась в висках тупым, назойливым молоточком: «Плохо… Мне очень плохо… Я люблю Варю… Я скучаю по ней…»

Не думая над смыслом своих поступков, он побрел по коридору, а потом начал стучать в дверь Симы. Она открыла не сразу. Заспанная, в накинутом на плечи халате, она сначала испугалась, а потом, мельком выглянув в коридор, затащила Никитина к себе.

— Аркадий Петрович… Что с тобой? Ты в таком виде…

Он не ответил. Просто шагнул через порог и сказал глухо, как в колодец:

— Мне очень плохо, Сима.

Сейчас он не был следователем. Перед Симой стоял не представитель власти, а просто мужчина, раздавленный, опустошенный, на грани полного отчаяния. Вся его сила, его уверенность, его стержень — все исчезло. Осталась только оболочка, наполненная болью.

Сима на мгновение растерялась. А потом в ней проснулось что-то совершенно иное, не кокетство, не расчет. Что-то женское, почти материнское. Она схватила его под руку.

— Иди сюда. Ложись.

Она подвела его к своей кровати, помогла сесть. Он опустился тяжело, безвольно. Она вышла на кухню, вернулась через несколько минут с чашкой дымящегося бульона.

— Пей. Надо.

Он послушно сделал несколько глотков. Бульон был горячим, соленым, он обжигал горло, но немного приводил в чувство. Сима села на стул рядом, глядя на осунувшееся, небритое лицо, на темные круги под глазами, на страдание, застывшее в уголках губ. Она видела его горе, его растерянность после ухода Вари, и это вдруг ударило по струнам ее собственной памяти. Перед ней сидел товарищ по несчастью.

— Больно, да? — тихо спросила она, и в ее голосе не было ни капли яда, только горькое понимание. — Когда любят, а потом… вот так. Я знаю. Я все знаю про эту боль. Моя-то посильнее твоей была…

Никитин поднял на нее тяжелый, затуманенный взгляд.

— У меня моряк был, — продолжала она, глядя куда-то в стену, в свое прошлое. — Плавал на волго-донской барже. Красивый, чертяка. Руки как два ковша, а обнимет — все косточки трещат. Мы с ним просто одурели оба. Он с рейса приедет, и сразу ко мне. Вся жизнь была от его приезда до отъезда. Казалось, так вечно будет, что это и есть то самое, настоящее… А потом он ушел в обычный рейс до Астрахани. И там, в порту, встретил другую. И все…

Она усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья.

— Не написал, не приехал. Просто исчез. Потом уже рабочие в порту рассказали. Убежал к ней с такой же горячей любовью, будто меня и не было никогда. Словно и не носил он меня на руках, не шептал всякие глупости. Будто это был просто сон, который кончился. До сих пор иногда просыпаюсь, а подушка мокрая от слез.

Она замолчала. В этот момент они были равны в своей боли. Два человека, которые испытывали похожие чувства. И ее горе, хоть и застарелое, но все еще острое, давало ей право и силу позаботиться о нем.

— Спи, — сказала она мягко. — Тебе надо поспать.

Она помогла ему лечь, сняла с него ботинки. Он не сопротивлялся. Он был как большой, уставший ребенок. Сима накрыла его стареньким, выцветшим одеялом. Он тут же провалился в тяжелый, беспокойный сон.

А она осталась сидеть рядом на стуле. Беззвучно, почти не дыша, она смотрела на его измученное лицо. И по ее щекам медленно, одна за другой, катились слезы. Она плакала о своем моряке, о своей украденной любви, о Никитине и Варе, и о том, как жесток и несправедлив этот мир, в котором самые близкие люди причиняют друг другу самую страшную боль.

Глава 31

Осенние каникулы

Октябрь помечал Москву последними, пожухлыми листьями. Никитин ждал Василия в сквере у метро, где воздух был сизым от махорки и сырости, а у бочки