Коммуналка - Валерий Георгиевич Шарапов

с пивом толпились мужики в кепках и рабочих спецовках. Они молча протягивали бидоны и стеклянные банки под медный кран, и густая, пахнущая хлебом пена лениво переваливалась через край. Разговоры были негромкими, обрывистыми — о футболе, о ценах на рынке, о начальстве.

Семенов подошел, шурша плащом.

— Что-то ты неважно выглядишь, Аркадий, — сказал он вместо приветствия. — С женой помирился?

Аркадий вместо ответа отхлебнул из кружки мутного, холодного пива и зажмурился от удовольствия. Потом он сунул руку в нагрудный карман пальто.

— Вот. Держи, — Никитин протянул товарищу два плотных картонных билета.

Василий взял билеты, повертел в руках. Герб Советского Союза, тисненный золотом. Приглашение в Большой театр на торжественный концерт, посвященный годовщине Великой Октябрьской социалистической революции.

— Ничего себе… — присвистнул он. — Их же достать невозможно. А почему мне отдаешь?

Никитин отвел взгляд, посмотрел на суетливых воробьев, дерущихся за крошки у его ног.

— Мне не с кем идти.

В этой простой фразе было столько горечи, что Василий не стал расспрашивать дальше. Он все понял.

— Спасибо, — сказал он, убирая билеты в свой портфель. — Жена будет в восторге.

Некоторое время они молчали. Никитин смотрел, как мимо, дребезжа, проползает трамвай, набитый людьми, как спешат по своим делам москвичи.

— Я вот что хотел спросить, Василий… — произнес Никитин, не глядя на собеседника. — Эта Роза Пельц. По ней что-нибудь есть? Она и в самом деле оказалась шпионкой?

Семенов сделал большой глоток, крякнул.

— Странная история с этой Розой. Я запросил своих людей. Информации по ней — кот наплакал. Коммунистка, еврейка. Приехала в СССР из Германии в тридцать пятом по линии Коминтерна. А в тридцать седьмом, еще до ареста Зубкова, уехала обратно. Сам понимаешь, там у власти уже были фашисты. Дальнейшая ее судьба неизвестна. Скорее всего, в каком-нибудь гестаповском подвале ее расстреляли или в концлагерях сгноили. Какая из нее шпионка? Была б шпионкой, Зубкова вряд ли бы реабилитировали. Думаю, все это фантазии вашей Клавдии Шмыревой… Ладно, — Семенов допил кружку и поставил ее на круглый шатающийся столик. — Спасибо за билеты. Я на метро. Ты со мной?

— Нет, — Никитин покрутил головой и поднял воротник пальто. — Я пройдусь пешком до Кирова. У меня там кое-какие дела.

* * *

Он шел по осенним улицам, не обходя лужи. Сапоги хлюпали, оставляя на асфальте грязные следы. Мысли, тяжелые и мутные, как вода в этих лужах, ворочались в голове. Дело об убийстве Зубкова, разваливающаяся на куски его собственная жизнь — все сплелось в один тугой, болезненный узел.

Казалось, еще вчера все было ясно. Борис Ефимович Коркин. Лагерный вертухай с фальшивыми орденами. Мотив — чистый, как спирт: страх разоблачения. Зубков был его ходячим приговором. Идеальный подозреваемый. Но это унизительное, жалкое алиби, купленное за банку сгущенки, спутало все карты. Могла ли Зина солгать? Вряд ли. Никитин снова и снова прокручивал в голове ту сцену на кухне: в ее глазах был неподдельный ужас и стыд, а не ложь сообщницы. Алиби, пусть и отвратительное, было железным.

Тогда кто? Капитолина Эдуардовна. Ее мотив тоже лежал на поверхности: квадратные метры, последний оплот ее рухнувшего мира. Сожженное письмо о реабилитации Зубкова было почти прямым признанием. Но в чем? В страхе, в панике — да. Но в хладнокровном убийстве? Ее аристократическая гордыня казалась несовместимой с такой грязной, тихой расправой. Хотя отчаяние способно сломать и не такую гордость.

А Лев Ильич Залесский? Вечно дрожащий книжный червь. Его страх был настолько велик и всеобъемлющ, что становился подозрительным. Может, вся эта трусость лишь маска, скрывающая холодный расчет? Убрать бывшего друга, ставшего «врагом народа»… Для такого, как Лёва, это более чем достаточная причина. Страх за собственную шкуру — самый сильный из мотивов. Трусость часто толкает на поступки, на которые никогда не решится смелый.

Клавдия Шмырева. Доносчица. Та, что одним росчерком пера отправила человека в ад. Могла ли она убить его теперь, когда он вернулся? Чтобы он не рассказал всем, кто его предал?

А что же остальные? Валик Осокин. Мелкий жулик, спекулянт, трус. Его паника из-за украденных витаминов была настолько искренней, что Никитин почти вычеркнул его из списка. Но так ли все просто? Осокин живет по законам толкучки: урвать, продать, обмануть. Для него все имеет свою цену. Мог ли Зубков случайно увидеть что-то, что мешало бы его гешефтам? Например, как Валик прячет в своей комнате ворованный товар? А потом просто, по-стариковски погрозить ему пальцем: «Нехорошо обманывать советских людей». И этого было бы достаточно. Для такого, как Осокин, даже намек на угрозу его маленькому бизнесу — уже повод для самых решительных действий. Убрать старика, чтобы не путался под ногами и не совал нос не в свои дела. Просто, цинично и вполне в его духе.

И, наконец, Сима. Расчетливая неглупая хищница. Она единственная, у кого, на первый взгляд, не было никаких личных счетов с Зубковым. Она не жила здесь до войны, ее не касались старые обиды. Но Сима — игрок. Она всегда ищет выгоду. В чем могла быть ее выгода от смерти старика? Может, она знала что-то, чего не знал никто другой? Знала, например, что кто-то из соседей его убьет, и решила использовать это? Стать свидетелем, помощницей следствия, заработать себе очки в глазах власти, которую олицетворял он, Никитин? Или все еще проще? Старик мешал ее планам, ее ночным визитерам, ее тайной жизни, которую она так тщательно скрывала? Зубков, страдавший бессонницей, мог стать невольным свидетелем того, что не предназначалось для чужих глаз. И Сима, не раздумывая, убрала помеху. Холодно, без эмоций, как счищают пятно с платья.

Так или иначе, круг не сужался, а наоборот, расширялся до пределов всей этой проклятой квартиры. У каждого из жильцов была своя, пусть и маленькая, уродливая, но веская причина убить Матвея.

Он и не заметил, как дошел до тяжелой дубовой двери детской библиотеки.

В читальном зале сидели несколько ребятишек, уткнувшись в книги. Никитин остановился у входа, в гардеробной, и стал смотреть.

Варя стояла за высокой конторкой, заваленной формулярами. На ней было строгое темное платье с белым воротничком, волосы аккуратно убраны. Она была сосредоточена и серьезна. Совсем не та его домашняя, мягкая Варенька. Это была Варвара Ивановна, заведующая, человек на своем месте. К ней подошел худенький мальчик в очках, протянул список литературы. Варя внимательно пробежала по нему глазами, потом, чуть нахмурив брови, пошла вдоль стеллажей. Ее движения были точными, уверенными. Она легко ориентировалась в этом книжном море, доставая то одну, то другую книгу,