Люди и звери - Александр Трусов

Не дожидаясь, пока лейтенант рухнет в угол, я повернулся к сержанту и под грохот падающих стульев приставил ему к переносице дуло пистолета. Только теперь я понял, что имеют ввиду, когда говорят, как по лицу «разливается смертельная бледность». Парень, по всей видимости, не старше двадцати-двадцати двух лет, испугался не на шутку. В наступившей тишине мы услышали, как он перднул. Почувствовав, что испортили воздух, а, возможно, просто оценив весь комизм ситуации, песик звонко тявкнул. Несмотря на всю свою злость, я, не выдержав, улыбнулся и оглянулся на лейтенанта. Вытирая рукавом кровь из разбитой губы, он сидел на полу у стола и с ненавистью смотрел на меня. Страха в его глазах не было. В отличие от сержанта, он знал, кто я такой, и был уверен, что я не выстрелю. Может, он был и прав. Я не хотел сейчас это проверять.

– Ну? Ты ничего не хочешь мне сказать? – я навис над лейтенантом, поигрывая перед его носом пистолетом.

– Пошел ты!

Сержант поморщился и отвернулся, когда раздался звук очередного удара. Кровь тонкой струйкой потекла из расквашенного носа, бордовым пятном впитываясь в белоснежный воротник форменной рубашки. Лейтенант уже не вытирался, а взгляд его стал затравленным и недоуменным. Вряд ли его когда-нибудь до этого избивал подполковник.

– Я знаю, что ты очень дорожишь этим местом. Но в моей власти сделать так, чтобы твоя задница оказалась на улице в двадцать четыре часа. А может, и не на улице, а в КПЗ. Там твою задницу встретят с гораздо большим удовольствием. Кто эта тварь с собакой?

– Вы же сами все знаете! – в голосе лейтенанта появились нотки отчаяния. – Вы же знаете, что я ничего не должен рассказывать!

– О чем ты говоришь, парень?

– Если вы сорвете операцию, поимеют вас, а не меня!

Я поднял перевернутый стул и присел. Одно из двух. Либо он от моего удара получил сотрясение мозга, либо это у меня поднялось внутричерепное давление, когда я висел вниз головой над рельсами.

– Десять минут назад из-за тебя и этой твари я чуть не попал под поезд. Так что мне сейчас на все наплевать. Это понятно?

– Понятно, – процедил лейтенант, морщась от боли в разбитой губе.

– Меня интересуют собаки.

– Всех сейчас интересуют собаки.

– Что?

Он слегка отклонился, словно подумал, что я его опять ударю. Самое смешное, что он действительно не понимал, чего я от него хочу – чтобы он рассказал, все что знает, или чтобы продолжал молчать. Мне ведь могло быть все известно, и даже гораздо больше того, что было известно этому лейтенанту.

Я шел через площадь как никогда отягощенный знанием. Ставшее за эти годы привычным здание Главного управления внутренних дел вдруг показалось мне мрачным и зловещим, абсолютно не вписывающимся в окружающий его архитектурный ансамбль. Сколько же еще человек за этими окнами знало или догадывалось о том, что в действительности происходит в городе? Сколько из них могут стать моими сторонниками, а сколько так и останутся недоброжелателями или, хуже того, врагами? Но это зависело, по всей видимости, не от них, а от меня самого. Впрочем, сам того не понимая, я уже на тот момент подсознательно сделал свой выбор.

Я возвращался на работу под усилившимся к вечеру дождем, а сзади неуклюже семенила по лужам спасенная мной такса. Я держал ее за импровизированный поводок, сделанный из одолженного у милиционеров ремешка. Болтавшуюся у нее на шее веревку я оставил, только продел ее через пряжку ремня и завязал на двойной узел.

Вообще-то тащить собаку в управление с моей стороны было если и не полным безумием, то, по крайней мере, проявлением крайней степени идиотизма. Но сейчас я не мог вести ее домой (тем более, без согласия Мурча). Поиск ответов на некоторые вопросы не требовал отлагательства. Прежде всего, мне нужно было переговорить кое с кем из руководства, чтобы оценить ситуацию в целом. Кроме того, не мешало бы выяснить и степень осведомленности Смолина, чьи намеки и недомолвки, как мне сейчас казалось, в последнее время носили несколько двусмысленный характер. А самое главное – мне нужен был шеф.

Когда мы с псом, мокрые и взъерошенные, вошли в центральный холл, дежурный с недоверием посмотрел на меня, словно сомневался в том, что это именно я, потом уставился на оскалившееся чудо у моих ног, с которого на паркет стекала вода, и, почему-то отдав честь, пропустил нас в здание. Несмотря на поздний вечер, в коридорах еще кипела жизнь, и встречавшиеся нам по дороге сотрудники кто молча, кто с ехидными замечаниями провожали нас недоуменными ухмылками. Шеф, с которым я столкнулся в дверях приемной, чуть не наступил на пса, чертыхнулся и рявкнул на меня.

– Что, очередную суку на расстрел ведешь?

– Мне нужно поговорить с вами.

– Не сейчас. Если задержишься, я появлюсь минут через сорок.

– Это насчет операции.

Он непонимающе посмотрел на меня.

– На Горьковской, – пояснил я. – Одиннадцатого октября.

– Меньше болтай, Мальцев! – в его взгляде появилось раздражение. – В том, что нам приходится заниматься этим дерьмом, есть и твоя заслуга.

Он закрыл дверь приемной на ключ (Светочка уже ушла, поскольку, в отличие от оперативного состава, могла себе позволить работать по установленному трудовым законодательством графику, за который ей, собственно, и платили зарплату) и, не сказав больше ни слова, пошел по коридору, подтянутый, сильный, уверенный в себе офицер.

Смолин тоже еще работал. Он подошел минут через десять после того, как я ему позвонил. Попытавшись усесться в полуразваленное им же самим кресло, он с удивлением обнаружил, что его привычное место занято. Уставший песик, закончив вылизывать свою мокрую шесть, свернулся на сиденье, вытянув над полом грязные лапы со стертыми об асфальт когтями. Когда Смолин попытался его согнать, песик неожиданно проявил характер, зарычав на нависшего над ним человека, недвусмысленно давая понять, что он прекрасно знает, кто является хозяином этого кабинета, и у кого есть право в нем распоряжаться. Смолин недовольно хмыкнул, но все-таки уступил и уселся на диване.

– По какой статье товарищу дело шьешь? Или это свидетель?