Наша погибель - Эбигейл Дин

– Очень глубокая пьеса, – сказал он сейчас. – И очень грустная.

Последнюю сцену, где Матриарх сидела на кровати вместе с медсестрой и говорила, что хороших дней в ее жизни было больше, чем плохих, Эдвард досматривал с подступившим к горлу комом.

– Ну тогда спасибо. Нет, правда спасибо.

– Как там выступила Лаура? – поинтересовался он.

– Весьма бестолково. Как и следовало ожидать.

Эдвард умолчал о том, что Лаура просила поблагодарить ее. Просто сел напротив Изабель. Его давно смущала ее манера говорить подобные вещи, уверенность в том, что он все равно любит ее. Изабель открывала перед ним самые дурные стороны своего характера – снобизм и двуличность. Она ходила на вечеринки, расхваливая наряды знакомых и сердечно расспрашивая их о детях, а потом… Однако сейчас Эдвард призадумался: а не была ли эта откровенность такой же маской, скрывающей другую, более мягкую часть ее натуры, как ребра защищают сердце?

Эдвард смотрел в свой стакан, осознавая, что улыбается и что Изабель улыбается тоже. Но затем их взгляды встретились, и по тому, как Изабель прикладывает рукав к лицу, Эдвард понял, что она еще и очень устала. Пока он был в театре, она сидела в зале суда и слушала печальную историю, возможности рассказать которую Лаура Бишоп дожидалась всю свою жизнь.

Изабель

1998–2000 годы

А потом мы купили дом, ну да, тот самый. Ты знаешь этот дом, Найджел. К нему ведет изогнутая, как сифон, дорожка от большого особняка в георгианском стиле в самой верхней точке Камберуэлл-Гроув. Планировка тебе хорошо знакома. Кухня на цокольном этаже. Гостиная. Библиотека, хотя на самом деле мы просто не решили, что делать с этой комнатой. Две спальни наверху и ванная комната с овальной ванной. Черные перила, глициния, плитка возле двери. На рассвете наша спальня постепенно наполнялась светом. Ты видел репродукции в рамках – Лаури и Дали, постеры фильмов и свадебные фотографии. Ты знаешь, какие цвета я предпочитала. Видел сад, который мы три года пытались привести в порядок.

Ты знаешь, что мы протоптали тропинку в нижней его части и установили стол для пикников под дикой яблоней. Помнишь буйные заросли кустарника, откуда ты наблюдал за нами, хотя, наверное, даже и не догадываешься, почему мы их не вырубили. Я расскажу тебе, Найджел, и мы потом вместе посмеемся. Я думала, что детям понравится таинственный дикий сад в центре города.

Наш дом был намного красивее тех, в которых мы выросли, и когда мои родители в первый раз навестили нас, они долго возились в прихожей, снимая обувь.

– А вы тут неплохо устроились, – заметил папа, дотрагиваясь до перил, изогнутых, как кошачий хвост. – Посмотрите только, какое славное гнездышко эти двое себе свили.

Мы с Эдвардом смущенно переглянулись. Мама остановилась в кухне перед нашей прекрасной дверью. Ты знаешь эту белую крашеную дверь с шестью стеклянными вставками. Знаешь, что покой нашего уютного мирка держался лишь на одном врезном замке с тремя ригелями, который оказался неисправным.

– А как быть с этой дверью? Вы можете держать ее открытой все лето, – сказала мама.

* * *

Каждый год в марте я объявляла садовый сезон открытым, и по вечерам в выходные мы сидели там с вином и сигаретами: я (в пальто и перчатках-митенках), Эдвард (как ни странно, в футболке), а также все, кто решил нас навестить. У нас с удовольствием гостили то старые друзья, то коллеги, хотя вечер частенько заканчивался там же, где и начинался, – вокруг замызганного садового стола. В последние годы перед твоим появлением я почувствовала, что наша жизнь наладилась. Мы больше не набивались в малолитражку Фредди в пятницу вечером, чтобы успеть на концерт в ночной клуб «Гасьенда» в Манчестере. Мы танцевали теперь только на своей собственной кухне, под правильные песни, в правильное время, и всегда вели себя скромнее, чем мне бы хотелось. Эдвард работал все больше и усерднее, а следом за ним и я, поскольку мне больше нечем было заняться. Иногда мы заводили разговор о детях и домашних питомцах. А несколько раз в год паковали рюкзаки и улетали туда, где мало кто бывал из наших знакомых: в Венесуэлу, Аргентину, Японию, убежденные, что мы все еще молоды, все еще авантюристы. Все еще такие, какими надеялись стать.

Представь, Найджел, однажды вечером мы заговорили о тебе. А чему тут удивляться? Накануне был Хеллоуин, садовый сезон закончился, даже по моим меркам. Элисон, Киаран и Фредди сидели за столом, освещенным пластмассовой лампой в форме тыквы, которую я недавно купила на распродаже. Фредди и Киаран решили отправиться в ресторан «Империал гарденз», Элисон захотела переночевать у своего нового парня, мы с Эдвардом тоже собирались вскоре лечь спать.

Я начала пить вино с трех часов дня и потому говорила не очень связно. Меня потянуло на философию, я опьянела до того состояния, когда всерьез задают дурацкие вопросы.

– Итак, – сказала я, – чего вы боитесь? Признавайтесь.

Все застонали.

– Голубей, – ответил Киаран. – Они засранцы.

– Тогда ты выбрал для жизни подходящий город.

– Могу рассказать вам одну историю… – предложил Фредди.

Он уже выпил не одну бутылку. Пьяным Фредди раскрывался, как цветок-хищник, подманивая нас своими байками. Эдвард закрыл лицо руками.

– Давай, Фредди, – кивнула я. – Я всегда на тебя рассчитывала.

– История будет про нашу школу, – начал он. – Итак, в нашу с Эдвардом школу раз в неделю наведывалась полиция. У нас были крепкие ворота, чтобы, значит, оберегать учеников от всякой подозрительной публики. – Он посмотрел на Элисон. – Хрен бы ты к ней подошла ближе, чем на милю. Ну да не важно. Я тогда ходил в седьмой класс, маленький, тощий говнюк. Эдди был вдвое больше меня. А еще я был редкостным раздолбаем. Если есть шанс сорвать урок, то уж, будьте уверены, этот ублюдок Фредди его не упустит, подержит свой галстук над бунзеновской горелкой. В ту пятницу я как раз шкандыбал на последний урок и вдруг увидел, что один из учителей сваливает раньше времени. Ворота на служебную парковку были открыты, и еще один маленький говнюк – Гэри Мелроуз, тот самый, что стал потом стендапером, правда просто ужасным, – подбил меня проскочить следом. «А почему бы и нет? Чего теряться-то?» – подумал я. – Фредди быстро качнул головой и продолжил: – О чем я не подумал, так это о том, как потом войти обратно. Я не мог вернуться, потому что тогда пришлось бы объяснять, каким образом я вышел. В общем, влип. А до приезда школьного автобуса еще целый