Няня из черного дома - Вон Чангён

В этой ситуации я тоже очень долго размышляла над тем, какие меры стоит предпринять. В моей голове, как в каком-нибудь словаре, развернулся целый список личностей, с которыми я познакомилась опосредованно, через книги. Большинство нормальных людей не выносят, когда у других что-то получается. Если человек, которого они считали себе подобным, хочет покинуть их территорию, они просто тащат его обратно. Люди, что привыкли вставлять другим палки в колеса, чувствуют внутреннее спокойствие, только когда находят сообщников. «Я курю, значит, и ты должен» – типичный пример этой логики. Есть и те, кто готов даже дорогие сигареты раздавать, лишь бы заставить кого-то курить и тем самым успокоить самих себя.

Тем не менее эта ситуация абсолютно отличалась от жалоб в органы, с ней нельзя было разобраться за двадцать тридцать минут. То ли они думали, что я одна из них и должна стать частью их общества, то ли пытались сами таким образом обрести чувство сопричастности; так или иначе, они решили, что я их предала и собираюсь покинуть их особый мирок. Настолько сильно им не понравилось, как я себя веду. И это даже несмотря на то, что я никогда не была членом их группы, не была с ними хоть сколько-нибудь близка.

Я несколько дней мучилась в размышлениях, когда кое-что произошло. Как и всегда, они сбились в кучу и бросались язвительными словечками так, чтобы я четко их слышала, и тут одна высокая девчонка с татуировкой на лопатках, которая постоянно жевала жвачку, загоготала так сильно, что эта жвачка выпала из ее рта. И прицепилась эта жвачка, как назло, именно к моей школьной юбке. Вместе со жвачкой у нее вылетело одно лишь «опаньки».

Все мои мысли и переживания вмиг испарились, сознание помутилось. Очнулась я уже после того, как выбила из нее всю дурь. Мой мозг отключился, как только я начала избивать ее, и в итоге я ничего не помнила. Я пришла в себя, когда меня оттаскивали от девчонки другие ребята. Из носа и рта ее текла кровь.

«Опаньки», да? Если бы не это «опаньки», я бы не накинулась на нее с кулаками. Эти семь букв, беспечно слетевшие с ее языка, просто вывели меня из себя. Я даже что-то говорила ей, но совершенно не помню, что именно. Если сложить все, что мне позже рассказали друзья, то смысл был следующий: таких, как она, кто встает у других на пути, нужно стереть с лица земли.

В кабинете для консультаций, куда меня вызвали после драки, классная руководительница сказала мне:

– Все потому, что вы еще незрелые и неопытные. Хотя даже взрослые и зрелые себя так ведут. Но это вовсе не значит, что они плохие люди.

Она также рассказала мне, что девочка, которую я избила, призналась, что заслужила это, и решила не предавать случившееся огласке.

Вернувшись в класс, я несколько часов пялилась на шторы. Не на пейзаж за окном, не на само окно, а на старые шторы, что беспорядочно колыхались от ветра, проникавшего сквозь открытое окно.

Успокоившись, я сама подошла к той девчонке и извинилась за то, что ударила ее. А еще поблагодарила за то, что она не воспользовалась моими слабостями, например смертью родителей, хотя вполне могла это сделать. Тогда она, исцарапанная и покрытая синяками, взглянула мне в глаза и сказала:

– Я, конечно, чокнутая, но не настолько, чтобы говорить подобное.

Это было так по-человечески. Это была всего лишь неопытность, а не зло. Если бы девочка делала все это, чтобы ранить меня или испоганить мне настроение, она бы заговорила о моих родителях, и у нее было достаточно возможностей для этого, но она ими не воспользовалась. Даже типичные хулиганы так не делали.

Я вышла из себя из-за одной плохой мысли и дошла аж до насилия. Возможно, стоило чуть-чуть подождать, и это «опаньки» сменилось бы на другие семь букв: «Мне жаль». Но я не стала ждать, и случилось то, о чем я теперь никогда не смогу забыть.

С того дня вокруг стало твориться нечто странное. Эти ребята, что еще недавно абсолютно не интересовались учебой, стали заглядывать в свои учебники. Мои близкие знакомые – тоже. Сменилась и тема наших разговоров. Конечно, были и те, на кого случившееся никак не повлияло, но даже они, признавая, что учеба не для них, сосредоточились на поисках других занятий.

Теперь мне было во что погрузиться с головой, отчего время летело с бешеной скоростью. И я смогла наконец заменить свою скорбь от потери родителей на что-то иное. Вот так даже после смерти они оставались моей опорой.

Пока я занималась, Лиам был со мной. Тетя Минсо и дядя Арон в качестве поддержки постоянно баловали меня вкусной едой. Я чувствовала себя обязанной им и каждый раз с низким поклоном говорила: «Я глубоко вам признательна», после чего съедала угощение. Особенно сильно эта церемония нравилась дяде Арону.

Приготовленная ими еда, даже остыв, хранила в себе тепло.

15

Тетя Минсо и дядя Арон относились ко мне как к родной дочери. Мы вместе спали, ели, мечтали о будущем. Со временем я и к Лиаму стала относиться как к своему младшему брату. Я следила за своим физическим и психическим состоянием, усердно занималась, чтобы не стать обузой и не доставлять ни малейшего беспокойства тем, кто обо мне заботился.

Так и прошли мои последние дни в роли старшеклассницы. В школе я целый день училась, с Лиамом мы тоже в основном проводили время за учебой, а расходы на жизнь, если я экономила, легко покрывались за счет пожертвований. Рабочие тетради мне доставались либо от других детей, либо от школьных учителей.

По результатам второй промежуточной аттестации в выпускном классе я была четвертая. Небывалое событие – оказаться на четвертом из ста пятидесяти мест. Мне очень помог мой подход к решению заданий, в особенности привычка не зацикливаться на одном вопросе. Я не нервничала, поэтому и ошибок делала мало. В вопросах, где ответ был мне неизвестен, я уверенно выбирала наугад. Даже эти задания я удивительным образом решила верно.

Резкий рост моей успеваемости стал причиной для пересудов о жульничестве сразу же после объявления результатов. В основном возмущались родители учеников. Несколько мамочек, которые во всех подробностях знали о рейтинге и принимали активное участие в жизни школы,