Няня из черного дома - Вон Чангён

Женщина протянула мне цветы.

– Ты ни в чем не виновата.

От неожиданности я медленно подняла голову. Все смотрели на меня. Я оглядела присутствующих: каждый, встречаясь со мной взглядом, ободряюще кивал мне в ответ. В их глазах – тепло зари.

Люди подходили ко мне, говорили, что это не моя вина, что виноват лишь тот подонок, что я не должна винить себя, что понимают мою ненависть к себе. Я снова разрыдалась, но в этот раз сознание все-таки не потеряла.

Тетю Минсо и дядю Арона я не видела несколько дней. Я терпеливо ждала, пока они примирятся со своим безутешным горем. Нам понадобилось много времени, чтобы встретиться снова, и когда это произошло, их отношение ко мне осталось неизменным. Они могли возненавидеть меня, имели право, но вместо этого одарили меня все той же теплой улыбкой.

Они держались со мной так, будто ничего не произошло. О случившемся даже не упоминали. Не говорили ни слова и об убийце. В новостях его прозвали «господином А», ни имя, ни фамилия не раскрывались, и родители Лиама делали вид, что не знают даже этого.

Мне было так тошно, что я прильнула к ним и заплакала, стиснув зубы. Тетя с дядей успокаивали меня, говорили жить так, будто ничего и не было, не оглядываясь назад. Говорили, что помнить об этом не мое бремя. Говорили не прокручивать в голове, не возвращаться, не позволять произошедшему оставить на мне след. Говорили забыть.

Детей, лишившихся своих родителей, называют «сиротами». Я сама сирота. Но нигде в мире нет слова, которым можно назвать родителей, потерявших своих детей. Они по-прежнему остаются «родителями».

Я знаю, как чувствуют себя те, кто остался без мамы и папы. Мне ли не знать. Но как себя чувствуют родители, потерявшие ребенка, я не знаю.

И я могла догадываться лишь об одном: их горе совершенно несопоставимо с моим.

17

Тетя Минсо и дядя Арон в конце концов решили уехать.

– Вы меня не ненавидите?..

Мой вопрос остался без ответа. Я сказала, что они могут винить во всем меня, но тетя с дядей и здесь промолчали. Однако сказали мне, что им будет непросто видеть меня. Каждый раз глядя на меня, они, должно быть, сдерживали свое горе, искренне заботясь обо мне.

Дядя Арон сказал и мне оставить все позади, перестать думать об этом. Потому что, если я буду постоянно мысленно возвращаться к прошлому, воспоминания поглотят меня живьем. Поначалу будет трудно, но я должна выбраться из этого бесконечного круга рефлексии, иначе мне будет становиться только хуже.

Но для меня еще ничего не кончено. Я не могла оставить все позади. Потому что не разобралась до конца? Потому что мне было жаль? Потому что мне было тревожно? Потому что было обидно? Или потому что это было слишком важно? Потому что я была одна такая, кто хранит эти воспоминания, кто все это пережил сам? В таком случае пусть лучше зовут меня одержимой. Ведь для одержимости не нужно особых причин. Да, я становилась одержимой. И совершенно неважно почему.

Родители Лиама уехали, даже не собрав должным образом вещи, но напоследок сказав: «Давайте забудем обо всем и станем жить дальше». Мои вторые родители, мои ангелы, заботились обо мне до самого конца.

Они уехали, а я рухнула на землю на том же месте и долгое время провела в прострации. Я сидела посреди дороги, не могла и пальцем пошевелить, раздираемая криком в голове. Все, кто был рядом со мной, либо умерли, либо сбежали, а значит, я проклята – эта мысль укоренилась во мне, и я все больше верила в то, что так оно и есть.

Барьер несчастий, окружавших меня, становился все прочнее и прочнее. Несколько дней я даже воду не пила, отчего мои губы потрескались, как земля в засуху. После меня везде оставались клочки выпавших волос. Я готова была уступить смерти. Одиночество и отвращение к себе стали моими закадычными друзьями. У меня больше не было никакого желания открывать дверь, ведущую обратно в мир, прочь от отчаяния. С рассветом я садилась в одиночестве, подставляя тело солнечным лучам, а там, глядишь, и день уже к закату клонился.

Я сидела в скрюченном состоянии, будто пациент с болезнью позвоночника. Зимний оранжевый закат тем временем разливался по району, постепенно поглощая его, и одна за другой стали загораться вывески. Раньше всех светом озарилась обрамленная черным контуром вывеска спортивного зала и очерченный белым церковный крест.

18

Ноги сами несли меня. Когда я подошла к спортивному залу, мужчина, похожий на владельца, вытаращился на меня изумленными глазами. Я хотела заговорить, но голоса не было, только губы шевелились – увидев это, мужчина протянул мне бутылку воды, что была у него в руках. Только осушив ее одним глотком, я наконец смогла выговорить:

– Если обрести силу… можно ли защитить человека?

Владелец пристально вгляделся в меня и сказал:

– Заходи.

* * *

Я тихонечко вошла в церковь в самый разгар службы.

Внутри было много людей. Настолько, что мне негде было присесть, и я все время простояла у входа. Они пели и молились. Вскоре зазвучала тихая музыка, и пастор начал свою проповедь:

– Он прощает вас. Боже, исцели раны детей своих своею же рукою. Даруй нам спасение.

Ноги мои ослабли, и я в изнеможении рухнула на пол. Сидя на холодном полу, я бормотала про себя: «Можно ли мертвым даровать покой?»

Будто услышав меня, пастор сказал:

– Аминь.

* * *

Однажды владелец спортзала позвал меня:

– Я взял тебя к себе из-за твоего взгляда…

За окном шел снег.

Он продолжил:

– Вот же ж, подумал тогда я, самый настоящий зомби явился.

Разговор шел о том, не лучше ли мне будет вернуться к учебе. Возможно, он заговорил об этом, поскольку я перестала ходить в университет, только в зале и торчала, но я тогда, наоборот, думала взять академический отпуск.

* * *

Однажды пастор сказал:

– Мы тоже возрождаемся. Отодвигаем могильные плиты и выходим наружу. Ведь мы – дети Божьи. Так же, как вы стараетесь не отправить других по реке забвения, не подвергайте забвению самих себя. Все, кто сломлен духом, кто лишился опоры, кто решается со всей искренностью воззвать к имени Иисуса Назарянина, все они воспрянут. Давайте же вместе создадим жизнь. Боже, исцели нас. Даруй нам милость исцеления. Вера в воскрешение порождает жизнь в