Няня из черного дома - Вон Чангён

мамы и папы мне казалось, будто вместе с ними сжигают и мое сердце. Внутри у меня все разрывалось от чувства вины: тела и так уже были обуглены дочерна, а их заставили страдать еще и от жара. Когда-то я любила воду и землю, но теперь молнии для меня стали воплощением ненависти, а огонь – воплощением горя. Доктор долго сомневался, но все же осторожно заверил меня, что мама с папой не почувствовали боли, и это пусть и немного, но все же утешило меня.

От погребальных урн исходило тепло. Я обняла их: такая же температура была у родителей, и я просто не смогла сдержаться. Долгое время я сидела на полу и молилась, чтобы хотя бы их тепло сохранилось навечно.

Ко мне подошли несколько взрослых и стали говорить со мной. Одна из них представилась мне женой троюродного дяди, сказала, что хочет быть моим опекуном, и пообещала разобраться с денежными вопросами. Потом пришел некто, назвавшийся моим двоюродным дядей, стал на повышенных тонах доказывать, что подобные дела нужно поручать самым близким родственникам; в разговор вмешивалось все больше людей, и он резко перерос в конфликт. Я тихонечко вырвалась из этой суматохи, и всем было плевать: никто даже не заметил, что я ушла. Они были слишком поглощены своей перепалкой.

По возвращении домой я еще долго сидела наедине с урнами в объятиях. Тепло по-прежнему сохранялось, и я думала, что если буду прижимать их прах к себе, то боль в груди немного поутихнет. Я сидела в таком положении очень долго, но, испугавшись внезапной мысли о том, что могу не выдержать, уснуть и опрокинуть их урны, решила, что лучше вместо них возьму мамину и папину подушки. Я сжала их в своих объятиях, зарывшись в них носом, и почувствовала себя немного лучше.

Многие люди становятся жертвами по воле случая, а не по чьей-либо вине. Если бы существовал тот, на кого можно направить всю свою обиду, облегчило бы это мою скорбь? Если бы посуду мыла не я, разве маме с папой пришлось бы выходить на улицу? Если бы было кого винить, сменилась бы моя скорбь гневом? Это не внесло бы кардинальных изменений, и все же от осознания, что в их смерти никто не виноват, мне было гораздо больнее.

Классная руководительница с самого первого дня была рядом и поддерживала меня, пока я не знала, куда себя деть. Она спокойно разобралась с моими обязанностями, тем самым дав мне возможность скорбеть столько, сколько нужно. Когда похоронный процесс завершился и я крепко обняла ее, она с обыденным выражением лица молча похлопала меня по спине.

Лиам тоже постоянно был рядом. Он наотрез отказывался идти домой, вцепился в мою ногу и никак не хотел отпускать. Этот маленький мальчик не отходил от меня ни на шаг, и только когда он уснул, наплакавшись вместе со мной, дядя Арон наконец смог водрузить его на спину и уйти домой. Позже я узнала, что, проснувшись, Лиам был жутко зол оттого, что ему пришлось оставить меня одну.

На душе стало легче при мысли об этих людях, которым я была благодарна. Казалось, у меня наконец получится немного поспать. Впервые за долгое время.

12

И вот я стала сиротой. Я осознала это, только когда после похорон оказалась одна среди тишины нашего дома. Слезы потекли сами собой.

Наверное, именно с тех пор у меня появилась эта привычка трясти головой. Поначалу я так делала, когда вспоминала о маме с папой. Иначе слезы тут же подступали к глазам и катились по щекам, как бы я ни сдерживалась. А стоило пролиться одной слезинке, и остановить их было невозможно.

Демонстрировать свои слезы мне не хотелось. Особенно учитывая, что я целый день проводила в школе. Поэтому каждый раз я мотала головой. Так и родилась новая привычка.

К счастью, благодаря наследству родителей мне было где спать. Проблема же заключалась в бытовых расходах. Тогда я впервые осознала, сколько у людей уходит денег даже на то, чтобы просто дышать. В родительской тени было так удобно. Узнай я обо всем этом раньше, могла бы ведь дать им гораздо больше, так почему же мы ощущаем благодарность, когда уже слишком поздно?

Когда обнародовали записи с камер, запечатлевшие случившееся, все внимание было приковано ко мне. Часть пожертвований мне передала школа. Присылали также и все необходимое: рис, лапшу, туалетную бумагу, зубную пасту.

И это стало проблемой.

Ко мне пришли люди, назвавшиеся сотрудниками районного управления. Это были две приятные на вид женщины средних лет, которые свалилилсь как снег на голову, чтобы забрать меня. Они без конца говорили, что хотят помочь, и пытались увести куда-то.

– Куда вы меня ведете?

Когда я задала этот вопрос первый раз, они промолчали, а когда спросила еще, они ответили, что нам нужно в районное управление, что уже все решено и меня в любом случае отправят в детский дом.

Я не хотела никуда идти. Работницы заявили, что их затопили жалобами и они ничего не могут сделать, просили войти в их положение, уверяли, что нужно сначала подать необходимые документы и разузнать обо всем, а для этого я должна была пойти с ними. Говорили, мол, потом все равно сможешь выйти, поэтому пойдем с нами – это все, что от тебя требуется. Я пыталась узнать, кто именно подал эту жалобу, но они как заведенные твердили, что не могут разглашать личные данные заявителя. Мир взрослых ужасно подлый. Они узнали, где я живу, и заявились сюда как ни в чем не бывало, а я даже не могла узнать, с кем имею дело.

Жалобы гласили: «Как можно оставлять несовершеннолетнего ребенка одного?» Это касалось меня напрямую, но моя судьба почему-то оказалась в руках совершенно незнакомых мне людей. Женщины все так же просили отнестись к ним с пониманием. А я, естественно, не могла понять. Я даже не понимала, что именно я должна была понять.

– Что вы себе позволяете в чужом доме, да еще и с ребенком?

За моей спиной раздался низкий твердый голос – он принадлежал тете Минсо. Я впервые видела, чтобы ее глаза были настолько широко распахнуты. За руку ее держал Лиам, с криком «Чухэ!» он подбежал ко мне и крепко обнял. Тетя Минсо тем временем обвела глазами собравшихся, оценивая ситуацию, и сказала:

– Эта девочка живет с нами.

Женщины-работницы застыли в недоумении, а тетя Минсо без промедления схватила меня за руку и отвела в соседний