Искатель, 2012 № 10 - Журнал «Искатель»

— Не думаю... Что он говорил вам через дверь?

— Говорил, что друг. Говорил, что хочет что-то про Шишова рассказать. Еще он боялся, как бы его с нами не увидели.

— Это точно. Он по пожарной лестнице к вам залез.

— Я готова... Так вы точно его не убили?

Гутман втащил незнакомца в комнату, посадил в кресло, пощупал пульс.

— Живой... У вас есть нашатырь или водка, в конце концов?

Гоша оживился:

— Есть виски!

Гутман поморщился:

— Неси.

С огромным отвращением он влил в рот немного шотландской жидкости и прыснул ее в лицо незнакомца. Тот открыл мутные глаза и вяло спросил:

— Где я?

— На допросе у следователя. Ребята, где Олег?

Гоша понимал, что его ответ прозвучит неубедительно, но и отмолчаться нельзя:

— Олег пришел час назад. Сказал, что устал и пойдет спать... Велел звонить, если Лана не появится до десяти. А если появится, то его не беспокоить.

— Не беспокоить! Пижон... Деликатные люди работают в агентстве «Сова». Он просто понял расклад и решил не мешать вашей свадьбе... Забеги к нему, Гоша, побеспокой усталого сыщика. Скажи, что брачная ночь отменяется. Будем проводить допрос.

Савенков не любил бывать на чужих дачах. На своем участке всегда сердце радуется и душа спокойна. Даже если морковка не толще мизинца или пять яблок висят на дереве, то это все мое. Я сажал, растил, холил и лелеял. Все это плоды моего труда, и нельзя ими не восхищаться.

Чужие дачи бывают двух видов. Там может быть еще хуже, чем у тебя: морковка не взошла, яблоки не завязались, и вообще все сожрал проклятый долгоносик.

На таких участках Савенков ощущал гнусное чувство радости. Вернее — злорадства. Так хозяин худой скотины радуется, что у соседа корова сдохла... Понятно, что Игорь Михайлович, как человек честный и благородный, гнал от себя эти мысли. Они хотя и убегали трусливо, но периодически выскакивали из темных закоулков души и исподтишка нашептывали: «Твоя клубничка — крупная да красивая. Ни сорняка в ней, ни вредителя. А этот неумеха все запустил...»

Дачи, где в огороде все так и прет, вызывали у Савенкова другую гнусность — черную зависть. И подавить ее не представлялось никакой возможности.

Дача бывшего следователя Ивана Ивановича была для душевного спокойствия Савенкова идеальной. Не лучше и не хуже. И урожая не больше и не меньше, и сорняков столько же.

Огромный плюс дачной встречи был в том, что за очень короткое время Савенков завоевал доверие хозяина. Он хорошо знал, чем стоит восхищаться, он узнавал и одобрял сорта, хвалил размещение грядок, гладил стволы яблонь.

— Сразу видно, Иван Иванович, что все с любовью делалось и с умом. А сколько труда вложено!

— Да уж, старался.

— А у меня так не получается. Вроде и книг много прочитал, и копаюсь не разгибаясь.

— Книги все врут. Тут чутье нужно. И личный опыт.

— Да, Иван Иванович, опыта у меня мало... Это что? Это петрушка такая огромная?

— Вот и видно, что опыта у вас нет. Это сельдерей. Отличная вещь! Аромат — специфический... Вы ко мне по делу, Игорь Михайлович?

— Да, но как увидел эту красоту, обо всем забыл.

— Верно, красоты у меня хватает. Один укроп чего стоит. Мечта поэта! А чеснок каков!

— Заметил, Иван Иванович. Не чеснок, а заросли Амазонки... Вопрос у меня к вам пустяковый. По одному из ваших старых дел... Ох, смородина хороша. Крупнее моей вишни.

— А вкус! Чистый виноград... Так какое дело вас интересует?

Через час Савенков знал все по старому делу об убийстве работника архива. Память у бывшего следователя была отменной. Да такое и не забывается. Закрыв это дело, Иван Иванович и медаль получил, и повышение по службе, и, что главное, доверие руководства. И все это не за работу, а за хорошее поведение.

На первом этапе он завел дело, обвиняя Любовь Гнилову в умышленном убийстве. Сама, мол, заварила кашу, пошла с парнем в дальний конец пустого хранилища, решила отдаться, но вдруг передумала. А парня уже не остановить! Тут она его и приложила в висок.

Версия была очень гладкой. Все сходилось, кроме мелких деталей, но их можно было отбросить. И никакой необходимой обороны! Если такие действия поощрять, то бабы половину мужского населения перебьют.

Когда Люба заикнулась о том, что произошло на самом деле, Иван Иванович отмахнулся от нее и даже не стал эти бредни в протокол включать. Могла бы и попроще придумать. А то она добровольно сошлась с ныне погибшим, и вдруг появляется пятерка убийц, которые перед своим кровавым делом читают документы о кладе и о завещании графа из Белграда. Мало того! Вдруг из-за коробок появляется свидетель всего этого, безобразия!

Поверить в это было трудно, но следователь потихоньку установил и свидетеля, и всю пятерку. Вызвал всех на допрос — и почти сразу же звонок от незнакомого генерала из главка: «Очень вас прошу ко мне... Надо переговорить по важному делу... Это в ваших интересах...»

Генерал не приказывал и даже не просил. Он рассуждал: «Парень тот, потерпевший, наверняка был насильник. Издевался, бил, пытался задушить. А значит, девушка действовала в целях обороны... Дело надо закрывать. Так и для нее лучше, и для всех остальных. Нечего дальше копать... И еще посоветуй ей забыть все, что она там видела...»

— Вы не представляете, Игорь Михайлович, что со мной было. Я в те годы еще в справедливость верил. Идеалистом был. Честность, благородство и все такое... Хранилище тогда еще опечатано было. Так я сам, без свидетелей и понятых, провел дополнительный осмотр... Были коробки в соседнем проходе. И сложены очень странно: как дот со смотровой