Гранитная гавань - Питер Николс

прогуливаясь вокруг, вглядываясь в их лица, но не слишком пристально, чтобы ничем себя не выдать. Он знал некоторые подробности их биографий из показаний, которые они дали Марку Бельцу. Никто из них не показался ему похожим на убийцу.

Честер Коффи, в кожаной куртке и фетровой шляпе с пером, устроил великолепное представление: молот стучал по наковальне настоящей кузницы, хрипели меха, рвались в небо искры, раскаленный добела металл погружался щипцами в ведро с водой, поднимались облака пара, и зрители в восторге аплодировали. Алекс много лет видел Честера в окрестностях Гранитной гавани, хотя не был с ним знаком – в маленьких городках это не редкость. Ни семьи, ни явных проблем с деньгами, стабильная, хотя и статичная жизнь.

Джефф Блок, который нашел Шейна и позвонил в службу 911 (маловероятно со стороны преступника? или умно?), был корабельных дел мастером на элитных яхтах, изготовленных по индивидуальному заказу, на верфи Лайман-Морс в Томастоне, но что-то пошло не так по причине спада то ли экономики, то ли производства элитных яхт. Здесь он играл роль мужа Изабель, Сэмюэля Суэйна, и ему приходилось возиться с рыбацкой лодкой Поселения, вытащенной на берег реки. Он строгал, подгонял и прибивал новые доски к рамам квадратными гвоздями.

Биллу Конраду, строителю на пенсии, и Джен, вот уже сорок восемь лет как его жене, достались роли супругов, имена которых Алекс забыл. Они работали на огороде и рассказывали зрителям, какие растения сажали в семнадцатом веке.

Нэнси Килер, без чепчика похожую на хэллоуинскую ведьму, представлять в роли убийцы было просто нелепо. Не считая всего остального, она была крошечной и физически никак не смогла бы протащить труп через все Поселение и подвесить к перекладине. Алекс знал ее много лет. Он советовал гостиницу «Бельведер» всем друзьям, приезжавшим в город.

Монте Гловер, судья Поселения, торжественным тоном рассказывал что-то компании на лужайке. Алекс хорошо знал Монте, но еще лучше – его друга, Фореста Олбери, который владел книжным магазином «Уголки и потертости» и позволял Алексу проводить там творческие встречи.

Роджера Пристли он помнил как школьного учителя. Рано выйдя на пенсию, Роджер стал в Поселении владельцем аптеки.

Он постоянно сталкивался с ними в самых разных местах: в банке, на почте, в кофейне; видел, как они болтают с друзьями, приветливо кивают, закупаются в продуктовом магазине. Было немыслимо, чтобы кто-то из них мог убить человека.

Как писатель, работавший дома, он был почти герметично изолирован от окружающего мира. Весь день в его голове крутился вымышленный пейзаж, как правило, окрестностей Манчестера. Выходя из дома, чтобы забрать Софи из школы, он как будто просыпался и сам не понимал, как оказался через океан оттуда, в маленьком американском городке. Но с тех пор, как он стал полицейским, все изменилось. В Гранитной гавани проживало около пяти тысяч человек, и оказалось, что он каким-то удивительным образом знает их всех, во всяком случае в лицо. Годы работы в полиции изменили его до неузнаваемости. Он общался с людьми по всему городу, видел их лучшие и худшие стороны, слышал о них от Марка Бельца и других офицеров, во время судебных разбирательств. Теперь здесь был его пейзаж. Его окружение. И оттого было еще невозможнее представить, что кто-то из них мог совершить такое – здесь.

И еще была Изабель. Она стояла на центральной лужайке у небольшой бревенчатой хижины, разговаривая с двумя женщинами, средних лет и пожилой. Они задавали вопросы, а Изабель, указывая на элементы дома, с серьезным видом отвечала.

В черно-коричневом костюме семнадцатого века она казалась нездешним существом. Одежда давно минувшей эпохи смотрелась на ней как родная. Он без труда мог представить ее в «Суровом испытании»[13] в роли Элизабет Проктор. Или здесь, сквозь туман четырех столетий. Но дело было не только в костюме. Он ясно видел ее лицо даже издалека, безо всякого макияжа, без обрамлявших его волос, под льняным чепчиком, скрывавшим бритую голову. Большие темные глаза, асимметричные черные брови. И губы, такие выразительные, когда она говорила и когда молчала.

Он вспомнил ее лицо в нескольких сантиметрах от своего, ее взгляд, прикованный к нему, ее полуоткрытый рот, когда они двигались в такт.

Была ли это любовь? Во всяком случае, могло бы получиться что-то похожее на нее, если бы они оба вели себя решительнее, смогли бы оставить позади прошлое и открыться друг другу. Он был спокоен и счастлив в ее доме, лежа в обнимку с ней на диване, смотря телевизор, читая книги. Вместе с ней готовя еду. Сидя у камина. Зная, что дети могут нагрянуть в любую минуту. У него, когда он был уверен, что Софи с матерью, было бы спокойнее, но ему нравилось бывать у Изабель. Вдали от связей и обрывков его собственной жизни. Нравился ее дом, сто лет назад по частям привезенный сюда на поезде. Уютный простор комнат. Пазы и выступы обшитых панелями стен. Кровать. Изабель. Ее признательность, ее благодарность ему. То, как она достигала пика. Ее тело, длинные белые ноги, то, что они делали вместе и друг для друга. Но больше всего ему нравилось ее лицо. Близко-близко, так, что ее расширенные глаза почти впивались в него.

Они пытались чем-то заняться вчетвером с детьми – водили их на музыкальные мероприятия в оперный театр, возили на остров Маунт-Дезерт, катали на лодках по озеру Мегантик, – но их одиннадцатилетние дети не хотели иметь ничего общего друг с другом и сводили на нет все их усилия, осуждая желание выглядеть «как семья». «Фу-у-у-у».

Семь месяцев. Достаточно долго, чтобы они успели представить все это как один из вариантов будущего.

Все закончилось в считанные минуты.

В то время он еще носил униформу. Вместе с Фрэнком Дагганом они на «Форде-Иксплорере» патрулировали Вест-стрит. Выходили на длинный участок у перекрестка, сразу за городской чертой. Был вечер среды, где-то без пятнадцати десять, ясный, звездный, безлунный. Фрэнк давал ему полезные советы, как с помощью радара определить, кого остановить. Если лишних миль было семь-восемь в час при лимите в сорок пять, беспокоиться не стоило. В такую ночь, при ясной погоде и отсутствии пробок, было логично немного ускориться. Другое дело, если какой-нибудь подросток или просто сумасшедший несся на скорости шестьдесят пять – семьдесят миль, потому что дорога была идеально прямой и вокруг не виднелось ни души.

Патрульная машина была припаркована вдали от света на полпути между светофорами на Семнадцатом перекрестке и Медоу-стрит, точка максимальной скорости двигалась в обе стороны. Мимо проехало несколько машин,