Дядюшка Эбнер, мастер отгадывания загадок - Мелвилл Дэвиссон Пост

– Черт возьми! – воскликнул Рэндольф. – Уильям с Эйвона[13] знавал только второсортных ведьм! Как поживаешь, Джулия? Я почти не видел тебя с тех пор, как ты была ростом не выше моей палки. Ты тогда сказала мне, что тебя зовут Пит-Джордж, что ты цирковая лошадка, и предложила показать свои трюки.

По лицу девушки пробежала тень.

– Я помню, – сказала она. – Это было там, на крыльце!

– Боже мой! – воскликнул смущенный Рэндольф. – Именно там все и было.

Он поцеловал кончики пальцев девушки, и ее лицо прояснилось, потому что у этого человека было доброе сердце и манеры джентльмена. Но именно к Эбнеру она обратилась со своей проблемой.

– Я и забыла, что дом уже не мой, и чуть не подъехала к крыльцу. Как вы думаете, я могу оставить здесь коня? Он будет стоять смирно, если я брошу повод.

Как объяснила девушка, она хотела увидеть старый дом, который так долго был ее собственным. Сегодня, когда весь поселок собрался на похороны, для нее это осталось единственной возможностью; она подумала, что тоже может прийти, хоть и не из уважения к усопшему.

Джулия взяла Эбнера под руку, и тот посмотрел на нее сверху вниз, серьезно и встревоженно.

– Дитя мое, оставь коня там, где он сейчас, и пойдем со мной. Я здесь тоже не для того, чтобы отдать дань уважения. И у тебя больше прав находиться здесь, чем у меня.

– Полагаю, – слегка неуверенно ответила девушка, – что нужно уважать мертвых, но этот человек… эти люди… я не могу.

– Я тоже не могу, – ответил мой дядя Эбнер. – Если я не уважаю человека при жизни, я не стану притворяться, будто уважаю его после смерти. Никто не может рассчитывать на мое уважение только потому, что умер.

Они пошли по аллее среди желтых листьев тополей, среди амброзии и фенхеля, растущих на неухоженном гравии.

Утро было чудесное, ясное. На железной изгороди лежал иней. Паутина то тут, то там покрывала высокие луговые травы, как замысловатое нерукотворное кружево. Яркое солнце не давило невыносимой жарой, хотя время приближалось к полудню.

Жители поселка, которые собрались на похороны Адама Вулфа, в основном были его ленивыми никчемными арендаторами, пришедшими из любопытства. Ибо при жизни два старика, завладевшие этими землями из-за ошибочного утверждения какого-то акта, не разрешали вторгаться в свое поместье.

Они повсюду поставили ограды; ни один мальчишка не ловил здесь рыбу, ни один школьник здесь не охотился. Зеленого окуня, жиреющего в глубоком ручье, прорезавшем дальнюю часть богатых угодий, никто не беспокоил. Но зато за перепелами, фазанами, малиновками и луговыми жаворонками охотился со своим ружьем старый Адам Вулф. Он ходил с охотничьим ружьем повсюду и в любое время года. Можно было подумать, что все птицы небесные нанесли старику какую-то несмываемую обиду, и он в отместку объявил им войну. Таким образом, несчастный случай, стоивший ему жизни, был напрямую связан с привычками Адама, и никто не удивился его гибели на охоте. Чего еще ожидать, если человек не расстается с охотничьим ружьем и неосторожно с ним обращается!

Братья Вулф жили вдвоем, поэтому их окружал ореол тайн, обрастающих мрачными подробностями с каждым новым рассказчиком – об этом позаботилась фантазия негров. В том, что вход в поместье был запрещен, многим виделось очарование и захватывающий привкус приключения.

Братья разительно отличались друг от друга. Адам был вспыльчив, его крики и проклятия, его грубые манеры наводили ужас на негра, проходившего ночью мимо, или на мальчишку, застигнутого сумерками по дороге домой. Но Бентон вел свои дела тихо, со смиренными манерами и хоть немного интересовался мнением других. И все же негру и мальчишке-сорванцу этот брат почему-то внушал еще больший ужас; возможно, потому, что он заказал себе гроб и держал его дома вместе с одеждой для погребения. Казалось жутковатым, что он так готовился к собственной кончине и так торговался за погребальные принадлежности, не желая уступить ни шиллинга. И все же, держа под боком эти ужасные вещи, старик, похоже, вовсе не собирался умирать. Иногда он говорил, потирая руки и словно смакуя, о том времени, когда ему предстоит завладеть всей землей, поскольку он моложе брата и, по всем правилам, должен его пережить.

У двери и в доме, заполонив весь холл, собралась толпа; люди толкалась локтями, охваченные жгучим любопытством, которое утоляли, жадно разглядывая все вокруг.

Девушка хотела остаться на крыльце, откуда могла видеть древний сад, рощу и все тропинки и уголки, бывшие страной чудес ее детства, но Эбнер попросил ее войти.

Рэндольф быстро отвернулся от покойника, но мой дядя с девушкой некоторое время стояли у гроба. Края лица усопшего и его челюсть были изрешечены птичьей дробью, но глаза, острый нос и лоб остались целы; твердые черты, не затронутые лишившим его жизни выстрелом, говорили о буйной натуре. Он лежал в погребальной одежде в гробу, который Бентон Вулф приготовил для себя… Вот только, покупая одежду, о перчатках старик забыл. И теперь, готовя брата к публичным похоронам, поскольку никто другой не захотел прикасаться к телу Вулфа, он натянул на руки покойного то, что смог найти в доме, – пару старых вязаных перчаток. Проеденные молью дырки в них были тщательно заштопаны, как будто Бентон изо всех сил старался придать брату наилучший вид.

Этот маленький штрих растрогал девушку до слез, так уж странно устроено женское сердце.

– Бедняжка! – сказала она.

Из-за такой мелочи, как перчатки, Джулия готова была забыть обиду, причиненную ей покойным и его братом, потерю родного дома и свои долгие страдания. Крепче сжав руку Эбнера, она промокнула глаза платочком.

– Мне жаль его, – сказала она. – Жаль оставшегося в живых брата. Это так трогательно.

И Джулия показала на старые, грубые перчатки, так неумело заштопанные. Но мой дядя как-то странно посмотрел на нее сверху вниз – холодно и непреклонно.

– Дитя мое, – сказал он, – у этих перчаток есть одно любопытное достоинство, которое касается тебя. Возможно, оно коснется также человека, который натянул их на руки брата. Давай поднимемся и повидаемся с тем человеком.

И Эбнер окликнул судью:

– Рэндольф, пойдем с нами!

Судья обернулся.

– Куда?

– Видишь ли, это дитя плачет при виде перчаток на руках покойника, и я подумал, что, может быть, старый Бентон тоже поплачет над ними и, смягчившись, вернет то, что украл.

Судья посмотрел на Эбнера как на сумасшедшего.

– И раскается в своих грехах? И вырвет у себя глаз и отдаст его тебе на память? Эх, Эбнер, где твой здравый смысл? Чтобы случилось нечто в этом роде, нужно чудо божье.

Мой