Дядюшка Эбнер, мастер отгадывания загадок - Мелвилл Дэвиссон Пост

– Ты составишь документ по всей форме о передаче имущества, упомянув в отдельных пунктах поместье и земли, что находятся на плане перед тобой. Дарителем будет Бентон Вулф, эсквайр, а получателем – Джулия Клейборн, несовершеннолетняя. И отметь там, Рэндольф, что вознаграждением будут любовь и привязанность, плюс доллар за заполнение договора.

Старый Вулф был поражен. Его голова, ушедшая в огромные плечи, медленно повернулась, пухлое лицо задергалось, манеры изменились, глаза рептилии посуровели, он часто задышал.

– Не так быстро, мой благородный джентльмен! – пробормотал он. – Ничего подобного не будет.

– Продолжай, Рэндольф, – сказал мой дядя так, будто не услышал Вулфа, – давай покончим с этим делом.

– Но, Эбнер, – возразил судья, – это напрасный труд! Даритель не подпишет документ.

– Подпишет, когда ты закончишь, поставишь печать и удостоверишь акт дарения. Пиши!

– Но, Эбнер… – продолжал протестовать изумленный судья.

– Рэндольф, может быть, ты составишь акт, а остальное предоставишь мне? – прикрикнул мой дядя.

И таким было умение этого человека внушать свою волю, что сбитый с толку судья развернул лист бумаги, обмакнул перо в чернила и начал составлять документ «по всей форме», как выразился мой дядя Эбнер. А пока он писал, дядя повернулся к старику.

– Вульф, как мне убедить вас подписать документ?

– Эбнер, вы что, принимаете меня за дурака? – воскликнул толстяк и с вызывающим видом выпрямился в кресле.

– Нет, вы не дурак, поэтому я думаю, вы подпишете.

Тучный старик яростно сплюнул на пол, его лицо с обвисшими щеками исказилось.

– Подпишу? Как бы не так! – прошипел он. – Дурак, идиот, безумец! Почему я должен отказываться от своих земель?

– На то есть много причин, – спокойно ответил Эбнер. – Поместье не ваше. Вы получили его с помощью юридической хитрости. Судья, который слушал дело, был заморочен формальными формулировками. Но вы стары, Вульф, и высший судия будет действовать вне рамок земных законов, с ним вам нелегко будет встретиться лицом к лицу. Он уже высказался по этому поводу: «Ни вдовы, ни сироты не притесняйте; если же ты притеснишь их, то, когда они возопиют ко Мне, Я услышу вопль их»[14]. Зловещие слова, Вольф, для того, кто обращается с таким делом в суд высшей справедливости.

– Эбнер, – воскликнул старик, – бросьте свои проповеди!

Могучие пальцы моего дяди сжали спинку стула.

– Что ж, Вулф, если вас это не трогает, позвольте апеллировать к уважению мужчин, горю ребенка и нашему мнению о вас.

Зубы старого Вулфа заклацали, он щелкнул пальцами.

– За все, что вы тут перечислили, я не дал бы и вот столько! – воскликнул он, показав ноготь указательного пальца. – Да, сэр, любая моя прихоть, даже смехотворная и нелепая, способна тронуть меня сильнее, чем эта чушь.

Дядя Эбнер не двинулся с места, но его голос стал более низким и звучным.

– Вулф, иногда прихоть – отличный рычаг, способный сдвинуть человека с места. Теперь и у меня появилась прихоть. Мне кажется, Вулф, что вашему брату Адаму следовало бы уйти из этого мира с такими же голыми руками, с какими он в него пришел.

Старик покрутил огромной головой, как будто хотел полностью охватить Эбнера взглядом змеиных глаз.

– Что? – пробормотал он. – Что такое?

– Ну просто такая уж у меня прихоть. «Смехотворная и нелепая», так вы выразились, Вулф? Так вот, пусть это смехотворно и нелепо, но я считаю, что вашего брата не следует хоронить в перчатках.

Дядя Эбнер пристально уставился на человека в кресле и, хотя не двинулся с места, исходившая от моего дяди угроза как будто надвинулась на Вулфа. И это подействовало на тучного старика как некая магия. Он задрожал, складки его лица, казалось, покрылись тонким слоем масла. Он сидел, сгорбившись, и маслянистый пот все больше выступал из его пор. Челюсть Вулфа дернулась и отвисла, а все огромное тело задергалось, как в лихорадке.

Наконец эта колышущаяся гора подала голос – тонкий и дрожащий:

– Эбнер, а у кого-нибудь еще, кроме вас, есть такие фантазии?

– Нет, – ответил мой дядя. – Но только от вас зависит, появятся они или нет.

– И вы позволите похоронить моего брата в том виде, в каком он сейчас? – тонкий голос зазвучал громче. – Позволите, Эбнер?

– Если вы подпишете дарственную! – ответил мой дядя.

Старик взмок от ужаса, от него разило по́том, казалось, что его мощное тело никогда больше не перестанет трястись.

– Рэндольф, – дрожащим голосом произнес он, – подайте мне документ.

Выйдя на улицу, девушка разрыдалась в объятиях Эбнера. Она не требовала никаких объяснений. Ей хотелось верить, что перемена в ее судьбе произошла благодаря чуду свыше, и так будет всегда, до скончания веков. Но как только она ушла, Рэндольф набросился на моего дядю с криком:

– Эбнер! Почему, во имя всевышнего, этого старикана так волновали перчатки?

– Потому что за ними он увидел виселицу и палача, – ответил Эбнер. – Ты заметил, что нижняя часть мертвеца была изрешечена, а нос и все вокруг носа осталось целым? Как такое могло случиться, Рэндольф?

– Такие курьезы бывают при несчастных случаях с огнестрельным оружием, – сообщил судья.

– То был вовсе не несчастный случай, – сказал дядя Эбнер. – Часть лица осталась целой, потому что ее прикрыли. Покойный закрыл лицо руками, когда увидел, что брат целится в него. Если снять со старого Адама перчатки, станет видно, что тыльная сторона его ладоней изрешечена птичьей дробью так же, как и его лицо.

9. Десятая заповедь

Послеполуденное солнце припекало, и, когда стадо начало спускаться по длинному лесистому холму, мы с трудом помешали быкам свернуть в лес. Мы перегоняли наш скот с рассвета, и стадо устало. Дядя Эбнер ехал позади, я – вдоль опушки леса. Кобыла подо мной разбиралась в перегоне скота не хуже меня самого, и вдвоем нам удавалось удерживать бычков на дороге; но в конце концов один из них вырвался и побежал в чащу леса. Дядя Эбнер крикнул, чтобы я отогнал весь скот в рощу на другой стороне дороги и дал ему отдохнуть в тени, пока мы будем возвращать из кустов сбежавшего бычка.

Свернув в заросли дубов, я оставил свою кобылу наблюдать за скотом, а сам пошел пешком через подлесок.

Длинный холм, спускавшийся к реке, порос густым лесом, который не отделялся изгородью от дороги. Примерно в пятидесяти футах отсюда, за крутой насыпью, через лес проходила конная тропа. Отойдя от дороги примерно ярдов на триста, я потерял бычка из виду и забрался на пенек, чтобы осмотреться. Беглеца я не увидел, но заметил то, что привлекло мое внимание: вырубленные в одном месте кусты, истоптанную опавшую листву и торчащую из земли кизиловую рогатину.