Бездна с мягкими стенами - Анна и Сергей Литвиновы

так я все равно читать не мог. Но пролонгированный рапиридон, как и угрожала медсестра, действовал куда жестче таблов. Мне не доводилось бывать в нокауте, но, думаю, именно так себя чувствует боксер, когда его вырубили. В голове шум, язык тяжеленный. Буковки в книге, да и другие относительно мелкие предметы двоятся. А самый треш: Хель, мой личный кошмар, стала себя вести совсем токсично. Уговаривала то крысе-Мите прописать, то медсестре. Я на диких усилиях держал самоконтроль.

Но назавтра снова поплелся на развивалку. Сюзи меня увидела, засияла и сразу подбежала к воспитательнице:

– Елена Семеновна, можно мы сегодня к окну сядем?

Погода снаружи и вправду совсем весенняя, вайбовая. Скворцы в больничный парк целой толпой слетелись, чирикают, воспевают подступающее лето. В приоткрытое окно рвется запах свежей травы и свободы.

Мы с Сюзи взялись лепить очередное животное – в этот раз оранжевого верблюда, – но сегодня она то и дело отвлекалась, даже добрая воспитательница замечание сделала:

– Ты что в облаках витаешь?

– Так весна ведь, – улыбнулась обворожительно. – Розы скоро расцветут. А вы тут со своим пластилином.

– Ну слепи цветочек, – посоветовала Елена Семеновна.

– Ненастоящий он будет, – горько вздохнула моя подруга.

В воспиталкиных глазах отразилось сочувствие. Резко отвернулась (чтобы мы ее эмпатию не заметили), отошла к другой группе. А Сюзи ощутимо ткнула меня в бок:

– Зырь!

Я глянул в окно. Рядом с клумбой, где вскоре должны были расцвести розочки, тусовался какой-то чел. Взрослый. Лет двадцати пяти. А Сюзи тем временем извлекла из кармана халатика сложенный вчетверо тетрадный листок. Безжалостно оторвала нашему верблюду голову. Налепила бумажку на пластилин и выкинула в окно.

Парень явно был на опыте. Быстро подошел, притворился, будто шнурок завязывает, и подобрал послание. А один из местных крыс заголосил:

– Сюзанка в окно что-то скинула!

Воспиталка коршуном полетела к нам. Я было перепугался, но подруга моя успела хитро подмигнуть, а дальше пошла лютая драма. Сюзи начала жестко рыдать. Настолько правдоподобно – хоть Оскар вручай немедленно.

– Что ты выбросила?! – грозно потребовала Елена Семеновна.

Сюзи вместо ответа окончательно смяла нашего обезглавленного верблюда, заверещала:

– Сейчас и его выкину! Не могу, надоело все!

Истерика самая натуральная, плечи трясутся, на стол капают огромные слезы. Я, пусть собирался на актерский, так бы точно не смог.

Воспитательница обернулась ко мне:

– Что она бросила?

Я честно ответил:

– Голову от верблюда. Что-то Сюзи расстроенная сегодня.

– Там еще записка была! – не успокаивался ябеда.

– Там была только голова от верблюда! – тихо и мрачно повторил я.

И наградил парня таким взглядом, что тот сразу сдулся. Он был из нашей палаты, поэтому про мою репутацию знал.

– Меркулов! – строго сказала воспитательница. – Я уверена: ты все врешь!

Но я тоже решил доказать, что не зря собираюсь на актерский. Разреветься не получилось, но сыграть обиду удалось:

– Как вы не понимаете! За окном весна, цветы, ветер свежий! А нам приходится взаперти сидеть и дурацких верблюдов лепить! Поневоле нервы не выдержат. Я – мужчина, в окно швырять ничего не буду, но прекрасно понимаю, что у девушки на душе творится!

Парень давно свалил, Сюзи продолжала реветь, и воспитательница совсем растерялась:

– Ладно, деточки. Успокойтесь. Потерпите немного. Скоро поправитесь – будет и на вашей улице праздник.

Кошечка моя почувствовала, что бастион дрогнул, и перешла к кульминации драмы. Бухнулась перед Еленой Семеновной на колени, обхватила ее ноги, продолжает причитать:

– Я сейчас хочу-у домой! На дачу! Смотреть, как цветы распускаются!

Будь здесь врачи или хотя бы бдительные медсестры – точно бы догадались: дело нечисто. Но воспиталка работала на полставки и только на развивашках, поэтому лишь подняла Сюзи с колен и принялась сама вытирать ей слезы бумажной салфеткой. А та умоляла дрожащим голосом:

– В-вы…в-вы только в карте моей н-ничего не пишите. А т-то еще больше лекарств д-добавят…

Я же воспользовался моментом и грозно шепнул ябеднику на ухо:

– Только пикни кому – ночью придушу. Лично. Просек?

Тот испуганно кивнул.

Когда все успокоилось, я тихонько спросил у Сюзи:

– Кому записон-то?

Девушка загадочно улыбнулась:

– Хель, конечно.

– Кому?!

– Ну богине твоей.

Я растерянно помотал головой:

– Сюзи, у тебя тоже кукуха поехала?

– Так давно, потому я и в дурке, – заржала она.

А я увидел будто впервые: глаза-то у моей подруги – как у многих здесь пациентов. Странно блестящие, с лихорадочным блеском.

– Слушай, а какой у тебя диагноз?

– Да ничего особенного. Обычная психопатка.

– Какого фига ты тогда богине из моего сна пишешь?

– Так что остается, если ты с ней сам договориться не можешь?

– А этот чел кто?

– Волк Фенрир. Ну или змей Ёрмунганд[12]. Как тебе больше нравится, – ответила спокойно.

Увидела, что готов задать новый вопрос, и отрезала:

– Все. Больше ничего не скажу.

Схватила комок пластилина, отвернулась от меня, начала лихорадочно мять его в руках.

– Деточки, заканчиваем! – объявила воспитательница.

Мне предъявить оказалось нечего.

Зато Сюзи буквально за секунды успела вылепить аккуратный оранжевый гробик.

– Что ты хотела… этим выразить? – растерялась Елена Семеновна.

– Нельзя жить вечным победителем и забывать о своей бренности, – выдала она.

– Это кто сказал? – заинтересовалась воспиталка.

– У Фила спросите. Его любимый автор.

– Тоже Сенека? – О моем приколе в психушке давно знали.

– Да, – подтвердил я.

И начал реально париться.

В палату вернулся в глубоких раздумьях. Что затеяла Сюзи? Кто этот парень, что подобрал записку? На придуманного мной покровителя из Минздрава он никак не походил. На психа, впрочем, тоже – скорее, на уголовника. И это четкое ощущение, что записка как-то связана со мной… Даже мысль промелькнула: а не предупредить ли на всякий случай Степана? Но вспомнил его радостную ухмылку, когда я умывался кровью, и решил промолчать. Хотя бы потому, что гонцов, приносящих плохие вести, обычно казнят.

На следующее утро мы послушно ждали обхода, но он не состоялся ни в десять, как обычно, ни позже.

В дурке происходил непонятный движ. Медсестры бегали по коридору, к нам в палату несколько раз заглядывали врачи, но ни один не зашел. Я было подумал, что заразился от кого-то из местных паранойей, но Фудзияма тоже заметил:

– Эй, Фил, слышь! Чего-то все на тебя косятся.

Я встал с койки, подошел ко вчерашнему ябеде. Тот немедленно скукожился, глаза затравленные. Шепчет:

– Только не бей!

– С-свинья. – Я все понял. – Кому растрепал?!

– Я… я не хотел… у меня само…

Замахнулся, но не ударил. Смысл усугублять?

Попытался взять себя в руки. Ну да, мы с Сюзи опять накосячили – и крыса слил нас врачам. Только в чем виноват лично я? Про записку – никто ничего не докажет. А что задохлику угрожал, так и черт с ним. Извинюсь.

Очень долго – почти до обеда – никто в палату не заходил. Но в час дня явилась токсичная медсестра. Ледяным тоном бросила:

– Меркулов!