Бездна с мягкими стенами - Анна и Сергей Литвиновы

Я обалдел:

– Зачем?!

Неужели чудо, внезапная свобода?!

Но грымза с неприкрытым злорадством ответила:

– Ко взрослым тебя переводят. Скорая уже приехала. Поторапливайся.

Я не двинулся с места:

– Но почему?

– Врач тебе скажет, – ответила она с ненавистью.

– Блин, ты по полной влип, бро, – пробормотал Фудзияма. – А в какую больничку его?

– В Баженовку[13], – с удовольствием отозвалась медсестра.

– Ёлы-палы. Реальный зашквар, – расстроился мой покровитель. – Фил, что ты опять намутил?

Я пожал плечами.

Хель мерзко расхохоталась прямо мне в ухо.

Охренеть жизнь повернулась. Я-то думал, посещение психушки – формальность, за час докажу, что не верблюд, и думать о ней забуду. Но в итоге все глубже и глубже увязаю в сумасшедшем болоте.

Два крепких парня в синей униформе скорой уже ждали в коридоре.

– Сейчас врач ему последнее напутствие даст – и он ваш, – сказала им медсестра.

Милую доктора-толстушечку я застал с глазами на мокром месте. Увидела меня, яростно всхлипнула:

– Меркулов! Будь ты здоров… я бы… я бы тебе пощечину дала.

– Так я здоров. Пожалуйста. Что случилось-то?!

– На, посмотри, – подозвала к столу.

На нем были раскиданы фотографии. На всех них – Степан. Снят с близких ракурсов. С неловко подвернутой рукой, с закатившимися глазами, на лице – ни единого живого места: рот приоткрыт, зубы превратились в крошево.

Голос мой сел:

– Он… мертвый?

– В реанимации. Состояние крайне тяжелое.

– Но я… я не виноват!

– Ты никогда не виноват, – ответила она ледяным тоном. – Ни с таблетками, ни с рыбой, ни сейчас.

– Р-рыба? Какая р-рыба?

– Вся семья ненормальная, – сказала с ненавистью. – Но будь спокоен: полиция разберется. Тебе еще повезло, что сам в психиатрическом стационаре. А мать твоя за все ответит.

– Кто?!

– Не сомневайся: исполнителя найдут. И ей – как заказчице – воздастся. Тебе, поверь, тоже.

Я не выдержал:

– Не знаю ни про какую рыбу! А санитар ваш поделом получил! Он меня не хуже уделал!

– Вот и признался, – усмехнулась горько. – Следователю так и передам.

Я мог начать отмазываться. Спалить с потрохами Сюзи. Втирать, что по закону меня должны долечивать в том же месте, куда я попал до восемнадцати лет. Однако вряд ли это прокатит, если конвой до взрослой дурки ждет в коридоре.

Хель издевательски посоветовала в ухо:

– Можешь вспомнить, что Сенека по этому поводу говорил.

Я послушно процитировал:

– «Как поступает добрый человек? – Отдается на волю рока».

– Ты… ты не добрый человек, Меркулов, – простонала врачиха. И закончила совсем неполиткорректно: – Боже, как я тебя ненавижу!

Блин, Сюзи, ну кто тебя просил затевать все это?!

Хотя будем честны.

Сам, считай, и попросил. По крайней мере, не возражал. Так что винить некого.

Я молча вышел из кабинета.

Фельдшер с санитаром со скорой помощи синели своими робами у входной двери. Я, еле волоча ноги, двинулся к ним. Хотелось – на прощание – сделать что-то действительно дикое. Швырнуть, разбить, да хотя бы кулаком в стену вдарить. А лучше – головой, чтобы насмерть. Фудзияма рассказывал: если со всей силы, то получается. Он в прошлую ходку своими глазами видел.

И Хель совсем близко. Улыбается призывно: давай, мол, скорее ко мне, в подземное царство.

Самоубиваться я не решился. Но понял: я действительно псих. И проведу в гнилой системе еще много, много лун. Как богиня и предрекала.

Часть вторая

Инга

Инга работала в психиатрии только три года и железобетонную броню нарастить пока не успела. Хотя с первых дней здесь предупредили: будешь пациентам сочувствовать – сама быстро докатишься до дурки. Опытный санитар Гриша вообще учил, что воспринимать и воспитывать больных надо как скот – чтобы более-менее сыты и пастухам безусловно послушны. Инга считала, это слишком.

Заведующий отделением Викентий Павлович к эмоциональному состоянию персонала относился ответственно. Тех сотрудников, кого считал жалостливыми, обязательно звал присутствовать, когда пациент в первые дни себя во всей красе проявлял. Орал, плевался, блевал, грозил полицией, прокуратурой и «зарезать нафиг».

Больная Махаева появилась в отделении неделю назад и скандалить, как и любой человек после львиных доз психотропов, закончила через пару дней. Хотя пациенты, покуда к жестким таблеткам привыкнут, тоже ведут себя не сахар. Агрессии больше нету, зато скотство вылазит изо всех щелей. Перестают мыться, одежда изгаженная – пища изо рта валится. Мочатся под себя, ногти сгрызают до крови, шевелюры прореживают – монотонно, по волоску.

Инга впервые встретила Махаеву на следующий день после того, как сама вышла из отпуска. Пациентка брела, цепляясь за стены, в направлении душевой. Позади с недовольным лицом плелся санитар Гриша. Пожаловался Инге:

– Француженка, блин. Каждый день мыться требует. А Палыч потворствует.

Родные, значит, поддерживают – если сам заведующий отделением ее ведет и капризы дозволяет.

Инга мазнула взглядом по худющей фигурке, утонувшей в больничном халате:

– Анорексичка, что ли?

– Не. Шизофрения. Махровая.

Девушка пошатнулась, еле успела схватиться за стену. Гриша придержал, сказал грозно:

– Махаева! Будешь падать – обратно в палату сразу.

Явно перепугалась, но оттолкнулась от стены, снова осторожненько, по шажочку, зашаркала.

– И в душе ковыряться будет час как минимум, – пробурчал санитар.

Дверей в помывочной не имелось, но перспектива поглазеть его не вдохновляла. В отделении только заведующий симпатичным пациенткам благоволил и стетоскоп для них специально доставал на обходе (хотя какая особая надобность тоны сердца выслушивать в психиатрии?). А санитар к обнаженному телу своих подопечных демонстрировал совершеннейшее равнодушие: «Они для меня не бабы».

Тростинка снова потеряла равновесие, потянулась испуганно к стене, но прислониться не успела, рухнула на пол. Пытается подняться, снова падает.

Гриша схватил за воротник халата, придал вертикальное положение, развернул обратно к палате:

– Все, Махаева. Мне оно не надо, чтобы ты башку расшибла о кафель. Кому потом отвечать?!

А у пациентки слезы ручьем, бормочет:

– Скверность. Нечистота. Иллювий… моление!

– Это что она несет такое? – заинтересовалась Инга.

– Так других слов не говорит. Только эти, как их – существительные.

– Все время так?

– Не, когда поступила, нормально выражалась. Материлась как сапожник. Палыч сказал: от лекарств такой побочный эффект.

Таблетки розданы, уколы сделаны, и вообще-то, медсестра собиралась чайку попить, но, когда человек из последних сил не за водкой стремится, а в душ – нельзя препятствовать. Поэтому сказала Грише:

– Иди, милок, в сестринскую, я там пирожные открыла. Сама ее провожу.

Подхватила горемыку за плечи, строго сказала:

– Держись, но не висни. Тащить на себе не буду.

Махаева благодарно закивала:

– Благодарение… Милостивица!

– Эк ты выражаешься, – усмехнулась Инга. – Студентка, что ли?

Помотала головой горестно:

– Шушваль. Мизерность…

Прямо интересно стало. Пока пациентка мылась, медсестра не поленилась заглянуть в интернет. Выяснила, что иллювий – это грязь намывная типа гумуса или глины, а шушваль – устаревшее слово для швали. Ну а когда сопроводила Махаеву в палату,