Бездна с мягкими стенами - Анна и Сергей Литвиновы

Образование – средняя школа, находится в отпуске по уходу за ребенком, сыном трех лет. Удивилась: как разродиться-то смогла, если бедра словно у девчонки десятилетней? Кесарили, наверное.

Прочитала и анамнез с диагнозом. Хорошего мало. Школьный возраст – дромомания, селфхарм, попытка суицида. Яркий эпизод депрессии послеродовой. Нынче – амбивалентность, эмоциональное оскудение, нарушение стройности ассоциаций. Слуховые, зрительные и осязательные галлюцинации. Параноидная шизофрения, пока не подтвержденная, но вопросик рядом с диагнозом совсем крошечный. Инга знала: если заведующий отделением действительно сомневается, то значок рисует огромный.

Да и на ее медсестринский взгляд – совсем нехорошо с девочкой. Эх, ребеночка ее жаль. Хорошо, замужем, хоть с отцом сын, не с чужими людьми.

Гриша, впрочем, пациентку-ангелка облил грязью:

– Видела б ты, Ингусь, что творила, когда сюда ее привезли. Мат-перемат, кусалась, лягалась. Палыч – типа, смелый – взялся с ней один на один в кабинете беседовать, так потом с исцарапанной рожей ходил.

– А чего буянить – если давно с психиатрией проблемы? – удивилась Инга.

– Ну вроде как обманули ее. Сказали, что в диспансер везут таблетки от бессонницы выписать. Согласие не подписала, пришлось недобровольную делать. Она конкретно больная, конечно. Во второй день по отделению носилась, орала, что какой-то Эреб за ней гонится.

– Кто?!

– Палыч сказал: бог тумана. В греческой мифологии.

«Грустно», – чуть не вырвалось у Инги. В отпуске-то, на морях, в окружении загорелых-здоровых, броня совсем истончилась.

Но от слов опрометчивых удержалась. Мигом ведь заведующему донесут, а оно ей надо – очередную лекцию слушать про бесстрастное отношение к пациенту?

Однако в психиатрии устроено: жалеть нельзя, но порадовать чем-то – пожалуйста, типа повышает мотивацию к выздоровлению. Так что прикопила одну пироженку и вечером, перед отбоем, принесла Махаевой. Но, дуреха, нет бы радоваться – снова в слезы, головой мотает отчаянно:

– Запрещение.

– Дай мне лучше, Инга Павловна, – ухмыльнулась дородная соседка по койке. – Она все равно не будет.

– Сын. Одиночество. Невозможность, – закивала пациентка.

Тетка с койки рядом перевела:

– Не жрет она ничего вкусного, пока сын без нее. Типа, обет такой.

– Да поняла я, – отмахнулась Инга. – Обратилась к Махаевой: – Все хорошо с сыночком твоим. Папа его не обидит. Скушай. Тебе силы нужны. Вон, тощая какая.

Перекрестила упрямо руки: мол, нет, не уговаривайте. И прошептала:

– Переодевание.

Инга бросила взгляд на больничный халат поверх спинки кровати. По меркам психушки достаточно чистый, пятидневный от силы. Кастелянша, понятно, ворчать начнет, когда завтра явится, но раз Палыч считает: пациента надо радовать, – ей несложно.

Сходила, принесла и халат новый, и ночную рубашку, и трусики. Из собственного шкафчика выделила с десяток прокладок одноразовых. Махаева тихо пискнула:

– Благодарение!

Инга хмыкнула:

– Махаева, а почему просто спасибо не сказать? Тоже ведь существительное.

Сначала снова головой помотала упрямо, но задумалась. И через пару секунд выдала:

– Благо… благодарность.

– Уже больше похоже на язык нормальный. А то «благодарение» какое-то! – пробурчала Инга.

Махаева неуверенно, застенчиво улыбнулась.

«Занятная», – решила Инга.

Многие шизофреники стараются выглядеть аккуратно, но никогда не ведут себя последовательно. Волосы, к примеру, долго расчесывают – старательно, волосок к волоску. Зубы чистят по часу. Но при этом могут в постель завалиться в тапках. А эта пациентка в плане гигиены просто умничка. Лекарства, наверное, действуют.

Рита Махаева

Только сны и оставались здесь единственной отрадой.

В эту ночь Рита Махаева снова вернулась в тот ослепительный август.

Ей без трех дней шестнадцать, и она впервые за последний год счастлива. Ну почти. Наконец-то у нее нормальные каникулы получились. И завершиться должны были неплохо – неделей на море.

Весь десятый класс у Риты прошел в жестких распрях с родителями. Виновата, теперь понимала, была сама: все детство приучала их, что послушная-идеальная-мягкая. Вот те и решили: из нее вечно можно будет лепить, что им хочется.

Мама считает: девочка должна уметь вышивать. Извольте, послушно мучится с пяльцами-нитками, хотя и не любила, и не получалось. Папа решил тренировать ей аналитическое мышление – сидит безропотно над шахматными задачами. Ну а в пятнадцать ее наконец осенило – что самостоятельная человеческая единица. И выполнять родительские прихоти не обязана.

Бунтовать Рита начала по всем фронтам. Не только от ненавистных хобби избавилась – в остальных сферах тоже войну объявила. Отрезала косу. Начала курить, краситься, пробовать сначала энергетики (родители всегда уверяли, что яд), потом алкоголь, травку, таблеточки веселящие.

Родаки, понятно, совсем опешили – и начали жестко прижимать. Хамили ее новым друзьям. Запирали дома. Наивно надеялись, что передавят. Но Рита слишком долго вела себя безропотно, поэтому отвечать стала жестко. Мать подружку назвала проституткой? Дочь ножницами извела на лоскуты все ее «откутюрные» платья. Отец под замок посадил? Схватила перочинный ножик, руки себе порезала. А когда ей устроили скандал за то, что домой пришла за полночь и нетрезвая, влезла в аптечку и наглоталась без разбору всяких таблеток. Не потому, что действительно умирать хотела. Чтобы поняли: она взрослый человек. Имеет право жить как считает нужным.

Родители ее демарш заметили поздно – Рита уже потеряла сознание. Сразу вызвали скорую, гнали с сиреной и мигалками в токсикологию. Три дня провела в реанимации. Когда перевели в палату, предки навещали каждый день, выглядели пришибленными и несчастными. А дочь безжалостно сказала:

– Не оставите в покое – в следующий раз дело до конца доведу.

Не учла одного: разговор услышал лечащий врач. И настоял на переводе в психушку.

Родаки перетрусили, начали суетиться. От сумасшедшего дома не отбились, но умолили, чтобы в платную разрешили. А там попался нормальный доктор. Вместо того чтобы клеймить психиатрическим диагнозом и немедленно ставить на учет, вызвал предков и устроил им разнос. Разложил все по полочкам: дочка не псих, а вы сами дураки – потому что подростка совсем не поняли. И велел новые отношения строить.

С тех пор папа с мамой конкретно присмирели. Всесторонней свободы, понятно, не дали, но согласились подписать документ о взаимных обязательствах. Об условиях торговались долго, но Рита выбила: домой приходить когда хочешь – только до полуночи. Насчет косметики и одежды не по их вкусу – никакого бухтежа. А главное: предоставить ей выбор. Не меж собой спорить, куда дочь пойдет, на международную экономику или на дизайн одежды, но чтобы Рита сама решала. Такое удивительное чувство – когда больше не нужно чужую волю исполнять!

Сначала хотела, чтоб окончательно амбициозных родаков добить, сказать, что на стюардессу или в танцы на пилоне. Однако ей всегда нравилось рисовать, хотя никогда и не училась (предки считали: если задатков Шишкина нет, художница не профессия). А сейчас правила новые: ей безропотно оплатили курсы, какие сама выбрала, и обещали не препятствовать, даже если она не в