Другая сторона стены - Надежда Черкасская

их как раз в содействии тому отряду повстанцев. Но я вам скажу так, Софья Николаевна – это в действительности тот случай, когда люди оказались оговорены. Ни за кого другого я бы так не поручился, как за Якова Ивановича – он человек и вправду честный. К тому же, он сам мне говорил, что род его изначально не польский, а западнорусский, только полонизированный после Унии[7]. Большей части православной шляхты в тех краях пришлось принять католичество, принял его и предок Мацевича. Но это, безусловно, дела давно минувших дней. Одно вам скажу – эта семья в действительности вызывает у меня искреннее тепло, и я хотел бы принять какое-то живое участие в устройстве их судьбы. Возвращаться назад, в Царство Польское они не хотят, даже если будет на то разрешение – говорят, тут могила Януша, да и имение пока что в действительности занимает двоюродный брат Якова Ивановича, которого он подозревает в наговоре. Но всё же Яков Иванович верит, что обвинения с них снимут и тогда они смогут перебраться из Пореченска в наш губернский город. Там он надеется зарабатывать переводами, потому как знает восемь языков, а Госю хочет определить учиться.

– У нее руки музыканта, – подхватила я.

– Это вы верно заметили, – кивнул Анатолий, – она играет иногда на фортепиано. Кто-то отдал им старый инструмент. И скажу вам, что никогда в жизни не слышал, чтобы кто-то так играл…

– А тот человек – Маховский, – я решила как можно осторожнее узнать что-нибудь у Розанова, – вы с ним знакомы или слышали о нем? Яков Иванович сказал, что он врач.

– Нет, я ведь здесь всего несколько недель, но и эти недели провел в разъездах. Но меня он заинтересовал, ведь говорят, что он – дипломированный хирург.

– Но он лишен всех прав состояния по суду и не может заниматься врачебной работой, – напомнила я. Однако, Анатолий уже погрузился в какие-то одному ему ведомые размышления, и ничего нового о Маховском я так и не узнала.

В ту минуту мы уже почти приблизились к моему дому. Я вдруг вспомнила, что отец еще несколько недель назад говорил мне, что хотел бы пригласить нового врача к нам отужинать и познакомиться поближе. Зная, что у отца может не хватить времени на то, чтобы уследить за подготовкой к визиту, я поняла, что могу озаботиться этим сама.

– Быть может, вы примете мое приглашение? – вдруг спросила я. – Мой отец давно желал видеть вас в нашем доме в качестве гостя, дабы познакомиться ближе, но, к сожалению, он бывает так занят, что не успевает и вспомнить о том, что хотел сделать. Если вы согласитесь, положим, двадцать третьего числа в среду быть у нас, я буду очень рада. В четверг начинается ярмарка, длится она месяц, и отец может в это время быть занят – это ведь период не только веселый, но и беспокойный – тьма народу съезжается, чтобы поторговать всяким разным жиром и мехами.

– Премного благодарен за приглашение, – Анатолий слегка поклонился, – постараюсь быть в вашем доме, если только чей-нибудь недуг, требующий моего срочного участия, не заставит меня отбыть из дома.

– Знаете, я…хочу рассказать отцу об истории Якова Ивановича. – тихо сказала я. – Он земский исправник, и он должен знать всё о ссыльных. И если где-то есть что-то, что требует его участия, он должен восстановить справедливость.

– Благодарю вас от всего сердца, – он поцеловал мне руку, снова учтиво поклонился и направился к себе домой.

***

Варя ради ужина с доктором расстаралась не на шутку, кажется, выудив из «Новейшей стряпухи» самые изысканные блюда, насколько того позволяли наши условия и местоположение. Учитывая пост, одних грибов на столе было четыре вида, растворчатые и соленые пирожки, марципаны и глазированный миндальный торт. Словом, обошлось без чиненых кишок и раскольничьей лапши – последняя, хоть и обладала свойством возвращать умирающее тело к жизни, все же не являлась подходящим для визитов блюдом.

Отец был обрадован моим известием о знакомстве с доктором, однако, о ссыльных мне пока пришлось умолчать. За эти два дня я познакомилась сразу с тремя изгнанниками, и теперь было еще сложнее подступиться к отцу, чтобы рассказать хотя бы о Маргарите и ее отце. Быть может, я волновалась о том, что он не примет таких знакомств и разозлится. Я могла понять отца – в конце концов, такие люди, как Ян Казимир, не внушают доверия, однако, семья Маргариты Мацевич, кажется, и вправду вполне себе добропорядочной.

Что ж, надо сказать, я и не знала, как подступиться к отцу. Нужно было улучить минуту, когда он будет весел и не слишком удручен своими каждодневными заботами, связанными со службой – а забот там было немало. Знакомство с Розановым и Маргаритой для меня за эти дни превратилось в нечто важное – и я и сама не могла сказать, почему. Потому ли, что мне дома было одиноко, хотя раньше я никогда не страдала от своего одиночества. Или потому, что они показались мне людьми, которым можно доверять. Анатолий так точно, а вот Маргарита таила в себе множество черт и свойств, которые еще только предстояло изучить. Розанов был открытой книгой, Маргарита – свитком пергамента.

Отец похвалил меня за приглашение доктора в наш дом, потому как и сам давно собирался это сделать. Он сидел во главе стола в своем извечном мундире, и пристально рассматривал немного смущенного Розанова в свете свечей, что стояли на длинном дубовом столе, укрытом белой скатертью.

За окнами уже давно сгустились темно-синие сумерки. В лесу на краю города завывал пронизывающий до костей холодный ветер, и я, глядя на приготовленный Варей стол, на поблескивающие в свете огоньков высоких свечей начищенные бокалы, на голландку с голубыми изразцами, на мирно беседующих отца и доктора, расслабилась и едва не задремала. Тепло дома совсем разморило меня, и какая-то странная, все эти дни подспудно сидящая внутри тревога постепенно рассеялась, отошла и перестала беспокоить. О чем я тогда волновалась, за что тревожилась?

Сияние свечей и дым, поднимающийся от них, словно окутывали нас троих золотистой дымкой тепла. Я посмотрела на свои приборы – серебряные вилки и ложки вдруг почему-то задрожали перед глазами, бокал на миг стал мутным, оживленные голоса отца и Анатолия – приглушенными и неясными. Через мгновение вся эта дымка ушла, я слегка тряхнула головой, зажмурилась и открыла глаза. Кажется, я успела пропустить начало интересной истории, которую как раз живописал Анатолий, потому что мой отец удивленно всплескивал руками

– Скажите пожалуйста! – воскликнул он, –