Искатель, 2011 № 07 - Журнал «Искатель»

В какой-то момент Зонгару даже удалось убедить человечков в том, что никакого Джинна нет, а всех их создал он сам, Зонгар, хотя он не то чтобы мыслящее существо — Буратино бы не смог из чурбана выстрогать. Да что там Буратино: он даже еду толком приготовить не может. Вот и пришлось сделать ему скатерть, чтобы готовила сама.

Джинн создал Зонгара по своему образу и подобию, практически точно как брата-близнеца, с одной лишь разницей: Зонгар не умел творить.

Иначе бессмысленна была бы сама идея Зонгара как вечного врага и оппонента, а в мире воцарился бы хаос.

Но хаос все же воцарился, хоть Зонгар и был лишен способности творения. Творить умели сами человечки.

38

Рассказ Джинна мало что добавил к тому, о чем Глеб уже сам размышлял. Его забавляло лишь то, что сам Создатель сидит перед ним, карикатурно маленький, и сучит ногами по керамическому ободку сосуда для дамских благовоний.

В какой, интересно, момент за три последних дня своей жизни Глеб понял, что готов увидеть и пережить что угодно? Когда сама по себе повернулась дудка? Когда Лара исчезла и появилась, выглянув из-за лика скифской бабы? Или когда сухая степь, пока еще беззвучно, вдруг принялась сворачиваться в пышущий молниями ядерный гриб?

— В общем и целом, — закончил Джинн, — все идет правильно. Я уединюсь в своем маленьком убежище, — он стукнул ладошкой по краю лекифа, — теперь уж навсегда. А вам, дети мои, я бы пожелал совета да любви, да много-много отпрысков, дабы населяли и радовали эту землю.

Сказав так, Джин скукожился и мигом исчез в горловине лекифа. Глеб взял сосуд в руки. Керамика была теплее, чем это должно быть. Глеб посветил фонариком внутрь. Арибаллический лекиф был пуст.

— Поставь его на место, — тихо сказала Лара.

Глеб исполнил ее указание.

— Подойди ко мне, — продолжила девушка тем же ровным голосом. — Сделай то же самое еще раз.

Глеб обнял ее и поцеловал. Стены склепа исчезли и возникли вновь, освещенные полуденным солнцем. Где-то совсем близко стучала и резала лопата.

Впрочем, звук этот вскоре прекратился. Сед, опершись локтем о черенок, с удивлением взирал на вновь прибывших.

— Так и шею можно сломать, если прыгать в яму с самого верха, — заметил он.

Глеб и Лара переглянулись и вдруг стали громко, заливисто хохотать. К их веселью присоединились и Сед, и другой копатель, который сидел на корточках в северо-западном углу и чистил что-то ножом.

— Вот что, ребята! — сказал Глеб. — Вижу, что у вас все нормально. Мы же чертовски устали, мотаясь в Краснодар. Сед остается за старшего.

Глеб и Лара пошли по грунтовой дороге в станицу.

— Понятия не имею, чем я буду теперь заниматься в жизни! — сказала девушка.

— Чему-нибудь тебя определенно научу, — ответил Глеб, обнимая ее. — Главное, это как-то вочеловечить тебя в мире, а для этого надо прежде всего выписать тебе полноценный российский паспорт.

Анатолий ГАЛКИН

ОБЖАЛОВАНИЮ НЕ ПОДЛЕЖИТ

Это был их первый совместный отпуск. После свадьбы прошел всего лишь год. А это значит, что с очень большой натяжкой их поездку в Крым можно было назвать свадебным путешествием.

Очень хотелось праздника! Но нет в мире совершенства!.. В разгар сезона владельцы приморских квартир, комнат и сарайчиков дико взвинтили цены. А молодые — Ирина Багрова и ее муж Вадим — получали в Москве обычную офицерскую зарплату. Это не так мало, но квартирка в Гурзуфе съела бы месячный оклад сыщиков уже в первые десять дней.

Да и дело не в деньгах! Хотелось романтики и уединения, а прибрежная полоса напоминала муравейник. Все постоянно куда-то бежали — на пляж и с пляжа, на обед и с обеда, в винный магазин и обратно... Вечером неугомонная толпа спешила искать новые приключения — в кино, на танцах, в ресторанах...

И тогда Ирина с Вадимом ушли в горы. Они нашли дешевую хибару намного выше виноградников Краснокаменки — того поселка, где делают знаменитый «Мускат Красного камня»... Место было тихое и во всех отношениях отличное, но кроме одной детали — страшно далеки они были от моря. Еще утром можно было спуститься к сверкающей изумрудной воде. А вот под вечер уже никто не хотел лезть в горы. Это была почти сизифова мука! На первой четверти пути пропадало всякое удовольствие от пляжа и закипало раздражение на всё и на всех... Нет в мире совершенства!..

Сегодня «молодожены» не пошли к морю. Хватит! В конце концов, они приехали сюда отдыхать...

Их хибарка была сделана из местного ракушечника. Под Одессой этот камень желтый и рыхлый. А здесь белый и твердый, почти как мрамор... Стены были сложены из крупных блоков и без всякой внутренней штукатурки, без обоев или покраски. Просто чистые спилы благородного камня. Ночью он хранил тепло, а днем в доме было прохладно, как в английском замке...

Они отдыхали!.. Ирина стояла у окна и смотрела вдаль. А Вадик Хилькевич сидел в шатком шезлонге и читал газеты...

В домике было два окна, и оба выходили на запад. Это было плохо! Вечером заходящее солнце врывалось в светлую комнату и ослепляло, сверкая и отражаясь от всех предметов... Но зато утром из этих окон открывался чудесный вид. Справа — рыжие скалы, корявый сосновый лес и уходящие вдаль синие горы. Прямо — виноградники и невнятные очертания Ялты. Слева внизу — оживленное шоссе, под которым Гурзуф и окутанное дымкой море.

Ирина поняла, что пейзаж за окнами притягивает и завораживает. Простая картинка никогда не была одинаковой. Она менялась каждый день, каждый час и каждую секунду. Точно так, как меняются огонь, облака и волны...

Ирина всегда считала себя крепким орешком. Но от крымского воздуха, от этих пьянящих пейзажей и от местного молодого вина она стала сентиментальной. Ей захотелось уюта, любви и ласки. Любви — не столько в том самом физическом смысле, а в романтическом виде, чтоб смотреть друг на друга и дышать одновременно...

Но Вадик Хилькевич оказался человеком практическим. Он, конечно, Ирину очень любил, но как-то без безумств, без высокого полета, без того, чтоб через год после свадьбы пылинки с нее сдувать... Ира вспомнила, что вся ее родня — волжские рыбаки. Вот она романтика —