Люди за спиной. Том 2 - Александра Маринина

– Анастасия Павловна, Серега связался со своим начальством, там… ну, в общем, они дали добро, разрешили залезть в ноут Мезенина. Вы вчера сказали, что поможете… А то Сереге придется тащить его в Ворошиловск спецам, потом возвращаться сюда дорабатывать хвосты… Время-то уходит, сами понимаете.

Конечно, она понимала. Бартерный обмен, только вместо цветных бус и золотых слитков – информация.

– Пусть приходит, – вздохнула Настя.

* * *

В кабинете режиссера Дебора всегда было полутемно, даже в яркие солнечные дни. Плотные шторы задернуты, потолочный светильник давно забыл, когда его включали, горят только настольная лампа и иногда два бра на стенах. «В сумраке лучше видно то, что прячется от света», – говорил Юрий.

Варя его понимала. Вернее, понимала, что он имеет в виду и чего хочет добиться. Он пытается выпустить на волю демонов, сжигающих и корежащих души людей. И в каждом спектакле у него это получалось. Где-то лучше, сильнее, где-то слабее, но получалось так или иначе всегда. Но как он это делал – она не понимала, видела лишь результат.

Новый спектакль отшлифован и готов, на днях состоится первый, закрытый, показ. А Юра уже работает над новым проектом, хочет сделать нечто «по мотивам Чехова», взяв за основу пьесу «Три сестры». Варя сидит в кабинете на диване, забравшись на него с ногами, и смотрит на склоненную голову Дебора, на открытые тома Чехова, освещенные лампой, на руки режиссера: пальцы левой руки лежат на странице книги, в правой – ручка, быстро бегающая по листу бумаги.

– Вот, – Дебор поднял голову, – получился такой диалог. Послушай.

Дебор читал диалог двух сестер, обсуждающих третью, которая в сцене отсутствует. Варя слушала, и в груди ее поднимались одновременно негодование и стыд. Это неправда! Это не может быть правдой! Он ничего не понимает!

Юрий дочитал последнюю реплику, сделал паузу, потом спросил:

– Ну как?

Она не могла говорить, ее душила ярость, слова приходилось выталкивать из себя через силу.

– Хорошо… Очень сильно… Но мне неприятно. Ты же про меня это написал? Про меня и Ульяну?

– И да и нет, – он спокойно улыбнулся. – Я писал про трех чеховских сестер, но твой внутренний конфликт дал мне толчок.

– Но это же неправда! – в отчаянии воскликнула Барби. – Я любила папу, и мне было важно… Я хотела, чтобы он понял…

– Варенька, милая, ты обманываешь себя, – мягко заговорил Дебор. – Я хотел еще раньше сказать тебе об этом, но все не мог найти подходящий момент. Вот сейчас, похоже, сложилось.

– Я? Обманываю? Себя?

Она ничего не понимала, и от удивления даже ярость внезапно утихла.

– Конечно, милая. Ты не любила своего отца. То есть любила, безусловно, почти все дети так или иначе любят своих родителей. Но не более. Ты конкурировала с Ульяной. Всю свою сознательную жизнь ты с ней конкурировала. А как могло быть иначе? Природа сыграла с вами злую шутку, сделав очень похожими, практически двойняшками. И вас постоянно сравнивали. Все, всюду и каждую минуту. А когда тебя постоянно сравнивают, ты можешь захотеть доказать, что ты не хуже, а может, даже и лучше. Причем сравнивают не Ульяну с тобой, а тебя с Ульяной. Здесь есть разница. Ты понимаешь? Так происходило просто потому, что она старше, ей повезло родиться раньше тебя. Потом появляешься ты, и все, кто видел и знал твою сестру, говорят: «Ой, она как Люля!» И никто не говорит: «Ульяна похожа на Варю», все говорят только о том, что ты похожа на нее, ты – как она. Ну или не как она. Ульяна – модель, образец, с которым сравнивают копию, то есть тебя. Модели не нужно ничего доказывать, она спокойно идет по жизни, поэтому Ульяна с тобой не конкурировала. А вот ты конкурировала с ней, и в рамках этой конкуренции старалась добиться от своего отца большей любви, большего внимания, большего признания.

– Неправда, – запротестовала Варя. – Ты ничего не понял во мне…

Дебор не дал ей договорить, подняв ладонь в жесте, которым обычно останавливал актеров во время репетиций.

– Это правда, Варюша. Поверь мне. Я понимаю, что тебе больно от моих слов и что тебе трудно это принять. Вспомни, как ты рассказывала мне о поездке домой. И с каким бешенством ты говорила о том, что с Ульяной ваш отец делился воспоминаниями о своей жизни и текущими проблемами, а с тобой – никогда. Ульяна знала, в каких местах отец любил рыбачить, какие книги в детстве читал, каким киногероям они с друзьями стремились подражать. Она знала, с каким трудом отец выбирал подарок какому-то высокому чину, который пригласил его на юбилей. Она знала, почему ему нравится один врач в поликлинике и не нравится другой. Все эти прекрасные мелочи, эти детали, которые позволяют нам глубже узнать человека, увидеть его и понять. Твоя сестра знала, а ты – нет.

– Она знала, потому что папа ей рассказывал. А со мной он не делился, потому что не любил меня. Не понимаю, какая связь, – сердито проговорила она.

– Самая прямая. Ты ничего не знала, потому что никогда не спрашивала отца об этом. Тебе не было интересно. Ты хотела одного: больше признания, более высокую оценку. Тебе нужно было больше, чем он давал Ульяне. Отец был вожаком вашей маленькой стаи, а ты стремилась добиться его внимания и потеснить соперницу. Ты не любила отца, потому что истинная любовь предполагает желание узнать и понять человека. А вот Ульяна его, наверное, действительно любила. Потому что задавала вопросы, которых не задавала ты, и узнавала отца так, как даже не пыталась узнать ты.

– С чего ты все это взял? Откуда ты знаешь, кто какие вопросы задавал? – зло сказала Варя. – Сидишь и выдумываешь на пустом месте.

– Я умею слушать, Варя, – очень серьезно ответил Дебор. – Я – театральный режиссер, не забывай. В моем распоряжении меньше инструментов, чем у режиссера кино. У меня нет пейзажей, стремительных гонок по горному серпантину, ужасающих штормов и всего такого. У меня есть только сцена с более или менее статичными декорациями, свет, музыка, текст, голос актера, его лицо и его тело. Когда человек говорит, все равно о чем, я полностью сосредоточен на том, что он говорит и как он говорит. Какие выбирает слова, как меняются его интонации и выражение лица, что говорят жесты и язык тела. Я по крупицам собираю каждый день все то, что может прорасти в идею для спектакля, в рисунок роли. Мы с тобой давно знакомы, мы