Крысиный яд с лимоном: Волчья стая - Марьяша Ришелье

Воронов сидел за компьютером, подперев голову рукой, и смотрел на экран с таким выражением, будто тот показывал ему не зернистые ночные кадры, а личное оскорбление.

— Четыре года, Тань. Четыре гребаных года он появляется на границе видимости камер. Стоит, смотрит на дом, уходит. Ни разу не засветил лицо. Ни разу не ошибся. Ни разу не подошел ближе, чем нужно. Как будто он знал, куда смотрят камеры, еще до того, как их установили.

— Или он просто очень, очень осторожен, — сказала я, придвигая стул и садясь рядом. — Терпеливый, однако, социопат.

— Терпеливый — не то слово. — Воронов откинулся на спинку и потер глаза. — Сначала просто смотрел. Хрен знает сколько. Месяцы. Может, год. Просто стоял в лесу и смотрел на чужую семью. А потом влезли грабители. И он их убил.

— И снова стал просто наблюдать, — подхватила я. — Как будто ничего не случилось. Еще три года. А потом — за один год — восемь трупов.

— Почему такой разрыв? — Воронов повернулся ко мне. — Почему он ждал три года после первых убийств, а потом вдруг начал убивать снова?

Я встала и подошла к нашей доске, где уже красовалась обновленная схема. Четыре года назад — два предполагаемых трупа грабителей (тела пока не нашли, но поиски шли). Год назад — первая проститутка. Дальше — по нарастающей: раз в несколько месяцев, потом раз в месяц, а между седьмой и восьмой — около трех недель.

— Первое убийство было для защиты, — начала я, глядя на доску. — В его голове это выглядело правильно. Грабители стали триггером. Понимаешь? До них ему хватало просто смотреть на Полянских. Видеть их. Знать, что они есть. Что они живут своей странной, нездоровой, но такой притягательной для него жизнью. Он приходил ночами, стоял на границе света и тени, смотрел на окна — и этого было достаточно.

— А потом появились грабители, — сказал Воронов.

— Да. Его идеальной семье возникла угроза. И он среагировал мгновенно. Без колебаний. Без сомнений. Потому что в его картине мира это было единственно верное решение: защитить стаю. Он их убил — и снова стал наблюдать. И радоваться тому, что смог их защитить. Что он им нужен. Что он — их тайный страж, их ангел-хранитель. Это давало ему ощущение принадлежности.

— Но потом время шло, — Воронов встал и подошел ко мне, тоже глядя на доску.

— Да. Он наблюдал. Год за годом. И, возможно, начал чувствовать, что делает недостаточно. Что просто смотреть — этого мало. Что для того, чтобы быть частью семьи, ему нужно что-то привносить. Что-то свое. — Я повернулась к нему. — Социопаты импульсивны. Их мозг работает иначе, чем наш. Им нужна стимуляция. Им нужно... подкрепление. Три года после первого убийства — это не такой уж большой срок, Серёж. В истории криминалистики полно примеров, когда маньяки убивали с разрывом в пять, шесть, десять лет. А потом сокращали интервал. А потом убивали уже чуть ли не каждую неделю.

— Как Билли Кидд, — кивнул Воронов. — Только у него не проститутки, а ковбои.

— Я не про Билли Кидда, но да, принцип тот же. Первое убийство — самое трудное. Самое страшное. Даже для социопата. Но когда оно совершено, когда он видит, что может убить и остаться безнаказанным, — барьер сломан. Три года он сдерживался. Три года ему хватало воспоминаний о том, как он защитил семью. А потом... потом этого стало мало.

— И он решил принести дар, — тихо сказал Воронов.

— Да. Год назад он убил первую женщину, глядя на окна спальни. Убил — и оставил тело в овраге. Как подношение. Как жертву своим богам. Своей семье. А потом — вторую, третью, четвертую. И разрыв между последним и предпоследним трупом — совсем небольшой. Несколько недель.

— Он вошел во вкус, — мрачно закончил Воронов.

Я кивнула. Это было страшно, но это было правдой. Убийца не просто наслаждался процессом. Он наслаждался тем, что делает это для них. Для своей стаи. Для своей семьи. Каждое тело в овраге было его способом сказать: «Я здесь. Я с вами. Я приношу вам дары».

— Значит, он не остановится, — сказал Воронов. — Наоборот. Интервалы будут сокращаться. Если мы не возьмем его сейчас, девятая жертва появится еще быстрее. А потом — десятая. Одиннадцатая. Пока его не поймают или пока он сам не решит, что даров достаточно и пора переходить на новый уровень.

— Какой?

— Не знаю. Может, он решит наконец постучаться в дверь. Познакомиться. Сказать: «Привет, я ваш ангел-хранитель. Я убил для вас кучу народа. Примете в семью?»

Я представила эту картину. Лев, открывающий дверь. Незнакомец с улыбкой — такой же наглой, такой же обаятельной, такой же хищной, как у самого Полянского. «Здравствуйте. Меня зовут... ну, неважно. Я ваш братик. Я вам розы носил. И трупы. Чаю? Крысиного яду?»

— Он не постучится, — сказала я. — Он слишком осторожен. Он знает, что его не примут. Что Лев — зверь, который защищает свою территорию. Что Тая испугается. Что Саша... хотя Саша, пожалуй, единственный, кто мог бы его понять. Но Саше шесть. Он не решает, кого пускать в дом.

— Поэтому он и не стучится, — согласился Воронов. — Он ждет. Он думает, что рано или поздно они сами его заметят. Сами его позовут. Оценят его дары. Поймут, что он — один из них.

— Но они не понимают.

— И не поймут. Потому что у них уже есть своя стая. И чужак им не нужен.

Мы замолчали. На доске перед нами висела схема — четыре года наблюдений, два защитных убийства, восемь ритуальных подношений. И где-то в лесу — лопата в брезенте, которую мы нашли вчера. И неизвестный человек, который скоро поймет, что его вычислили. Если уже не понял.

— Когда будем готовить ловушку? — спросила я.

— Завтра, — Воронов взял со стола телефон. — Свяжусь с начальством. Нужны два опера в штатском, машина без опознавательных знаков, рации и полная тишина в эфире. Если он наблюдает за домом — а он наблюдает, — он должен увидеть фальшивых грабителей и клюнуть.

— А если не клюнет?

— Тогда будем искать по-другому. ДНК с лопаты, отпечатки с брезента, поквартирный обход, список всех, кто работал у Полянских. Но он клюнет. — Воронов посмотрел на меня, и в его глазах снова горел тот самый огонь. — Потому что он не может не клюнуть. Он защищал их один раз. Он считает это своей миссией. Если он увидит угрозу — он вмешается. Это сильнее его. Это его