Вы заказывали убийство… - Станислав Александрович Гурин

– Это твои мечты, они умрут вместе с тобою… А кстати, удовлетворите, так и быть, мое любопытство: папочка ваш не пилот, не летчик?

– Летчик… На Яках воевал…

– Везет мне на летчиков! Где ж он воевал? Может, и встречались с ним?

– Я сказал, он воевал, а ты в штабе отсиживался да архивы разворовывал… Так что не могли вы нигде встречаться…

Круглов закусил губу и откинулся на спинку кресла. Прекрасная музыка Перголези звучала в ночной тишине. Наконец, преодолевая внутреннюю боль, он тяжело открыл глаза.

– Тоску вы на меня нагоняете, Владимир Петрович… Надоели… И говорить-то с вами неинтересно… Мальчики! Проводите Владимира Петровича в рай… И через две минуты доложите мне.

Марк и Эдик облегченно вздохнули и поднялись со стульев, едва не задевая головами потолка, подошли к Степанову. Эдик заломил за спину руку и ухватил за волосы голову, Марк взял со стола акулий нож и поиграл им перед глазами Степанова.

– Твой, твой… Сейчас на себе испробуешь!

Его потащили на двор.

Николай Ильич устало погрузился в самоанализ. Сделал погромче музыку, чтобы не слышать ничего лишнего, и сомкнул веки. И здоровье, и нервы его были на пределе. «Кончился очередной этап жизни, – думал он, – завтра закрою базу, лабораторию, и хорошо еще, что можно сделать это без шума, по “тихому” варианту: оборудование утопим, избы спалим…» На московские хлопоты хватит недели – дежурная турпутевка и загранпаспорт были всегда наготове, а капстраны пока еще принимали беглецов из Союза, а главное, было куда бежать… О Степанове он не думал, его уже как бы и не было.

Луна еще не взошла. Худой и Бином стояли с автоматами у крыльца, покуривали сигареты и тихо разговаривали. Чуткий нюх головорезов улавливал едва различимый запах жареного, они поняли – лавочка закрывается. Свет из маленького раскрытого окна слабо освещал пространство перед домом. Из этого же окошка до их слуха долетали отдельные слова Хозяина…

В прицеле снайперской винтовки медленно перемещались нерезкие очертания веток, листьев, на какой-то момент попал профиль сидящего в кресле Круглова, затем поочередно горящие сигареты и тусклые лица охранников у крыльца, и снова профиль Круглова – прямой, слегка заостренный нос, по-бульдожьи висящая щека, закрытое, в мелких морщинах веко, большой, с крупными кровеносными сосудами висок…

Открылась дверь, появились, подталкивая Степанова, Марк и Эдик… Прицел прилип к груди Марка.

Степанов попытался вырваться, Эдик ударил его ногой в живот и отстранил от себя, давая возможность Марку нанести удар ножом.

– Не спеши… – сказал Марк.

Они отошли от крыльца на несколько шагов поближе к озеру, слышно было, как хлюпала о берег вода. К ним подошел Худой.

– Дай мне! – Он повесил на плечо Марка свой автомат и взял нож… – Хочу вспомнить наставление номер шесть майора Бабича: между лопаткой и ребром. И не бить, а надевать, как шашлык! Ни шума, ни крови!

Марк от души ударил ногой по лицу согнутого Степанова и уступил место Худому.

Лицо Степанова стало липким и горячим, но он не почувствовал боли и сознания не потерял. В эту страшную минуту конца он был абсолютно спокоен и просил у Бога прощения за все свои земные грехи, а потом, когда еще остались секунды, вдруг захотелось жить, и он прошептал мысленно: «Спаси и сохрани… спаси…» и еще раз попытался вырваться, но получил очередной удар в живот.

Сигарета прилипла в уголке рта Худого. Ухватив поудобнее рукоятку ножа, он приготовился выполнить наставление номер шесть, и в этот момент совсем рядом прогремел выстрел.

Из глотки Худого вырвался утробный стон, и он рухнул на землю. Затем еще выстрел, еще… В доме погас свет. Руки, цепко державшие Степанова, вдруг отпустили его. Взвыл пес.

Ничего не видя перед собой, но угадав направление, Степанов добежал до воды и нырнул.

Трещали короткими очередями автоматы, методично бухала винтовка. На какое-то время стрельба вроде бы стихла, но тут раздался оглушительный взрыв – то взлетела в воздух лаборатория. «Тихая» эвакуация внезапно превратилась в «экстренную».

Холодная вода обожгла, отрезвила Степанова, правую ногу свела судорога. Описав дугу, он выполз на берег, прополз несколько метров по мокрой траве и оказался на твердой сухой земле. Отдышавшись и собрав силы, он прополз еще немного и спрятался в густом кустарнике. Голый, голодный, безоружный, дрожащий от холода, а главное – без сил…

Пели птицы. Лучи солнца серебрили росу. Степанов открыл глаза, все плыло, налезало одно на другое и никак не хотело остановиться; он шелохнул рукой и почувствовал, что может двигаться, застонал – и услышал себя, значит – жив… Он сцепил зубы и усилием воли заставил остановиться движение пятен и красок перед глазами… Силуэты обретали форму и смысл, он увидел знакомое лицо.

– Ты?.. – наконец произнес он.

В двух шагах от него, оперевшись о ствол сосны, сидел с винтовкой на коленях раненый старик. Он хотел что-то сказать, но не смог.

Степанов осмотрелся. Неподалеку дымились горки пепла и сиротлива торчала не до конца разрушенная печь – все, что осталось от подпольной лаборатории.

– Ушли… – вырвалось у него.

Старик отрицательно покачал головой, Степанов склонился над ним.

– Не ушли… – произнес он, прижимая руку к груди.

Степанов осторожно приподнял ватник – рана не оставляла никаких надежд. Шапка съехала с головы старика, и мокрые волосы прилипали ко лбу, дыхание было коротким и редким. Тусклым взором смотрел он на дымящиеся развалины.

Если бы Степанов тогда еще, при первой встрече, немного задержался у старика и откровенно рассказал ему об истинной цели своего путешествия, то, не исключено, услышал бы удивительную историю, которая не только приоткрыла бы завесу над тайной, но и изменила бы ход дальнейших событий. Но мы так боимся друг друга, так не доверяем друг другу…

Ранней весной 1944 года, когда немцы под натиском Красной армии отступали на запад, оставшиеся в живых старухи и дети деревни Васьково прятались в окрестных лесах и болотах – никто не хотел попасть под автоматные пули или быть сожженным в собственном доме. Осиротевший двенадцатилетний Тишка Васьков уже целую неделю жил в лесной землянке, слушал, как с востока подкатывалась канонада наступавшей Красной армии и с нетерпением ожидал момента, когда можно было бы покинуть укрытие.

Однажды утром он вышел из своего убежища и, пройдя с полкилометра по неприметной тропинке к озеру, увидел, как на правой его оконечности, где с незапамятных времен стояла родная деревушка, поднимались к небу дымки от горящих изб, – немцы, стало быть, ушли, подумал он и хотел уже берегом направиться туда, но в этот момент он услышал звук приближавшегося самолета и почти тотчас увидел его. Как раз со стороны деревни приближался «Юнкерс-87». Он летел с большим креном и быстро снижался, из