Ботаник на рыбалке - Дарья Донцова

худощавого высокого мужчины, очень просто одетого. Но я давно научилась определять стоимость наряда и отличать фейковые вещи от настоящих. Казалось бы, самая обычная сорочка голубого цвета, которую сейчас надел Генрих, оказалась от «Бриони». Цены на этот бренд начинаются от сорока тысяч, верхнего предела нет. Джинсы у гостя — от «Армани», они ненамного дешевле рубашки. На ногах шлепки, которые дала хозяйка, поэтому об обуви ничего сказать не могу, но вот часы у него тоже не в переходе метро куплены. И аромат одеколона мне хорошо знаком, Вульф таким пользуется.

— Садись, — предложила ему Лидия. — Чай? Кофе?

— Стакан воды, — усмехнулся гость. — И сразу к делу. Что случилось?

— Это Евлампия, дочь Ольги Петровны, — представила меня Райх.

— То-то подумал, на кого незнакомка похожа! — обрадовался Генри, вытаскивая сигареты. — Милые дамы, разрешите подымить?

— О Боже! — закатила глаза хозяйка и обратилась ко мне: — Этот человек не способен жить без этой отравы. Ладно уж, кури!

— Ваша мама — редкого таланта певица, — сказал мне Генри. — И уникальный педагог. Интеллигентная, не напоказ. И красавица в придачу. Я ее, на коленях стоя, упрашивал выйти после декретного отпуска на сцену. Даже нашел вам няню, Майю.

— Майю? — переспросила я. — Филиппову? Она к нам приходила убирать и стирать.

— Да, — кивнул Генрих. — Не удалось Ольгу Петровну на сцену вернуть, она хотела вас лично воспитывать. Она вас бесконечно любила… Зачем я вам понадобился? Сделаю все, что могу и не могу.

— Софья Николаевна Варякина, — произнесла Лидия.

— М-м-м… — промычал бывший атаман клакеров. — Не тронь то самое, потому как оно завоняет. Пардон за сей выражанс, но иных слов в отношении упомянутой женщины не имею.

— Сейчас Лампа тебе кое-что расскажет, — прошептала хозяйка, потом вскочила и убежала.

— Слушаю внимательно, — кивнул Генри.

Мне пришлось рассказать всю историю. Шпиль слушал молча, ни разу не перебил меня, не задал ни одного вопроса. Когда водопад моих слов иссяк, Генри встал, тихо произнес: «Оставлю вас на пару минут», — и ушел. Вернулся он через четверть часа, сел за стол и спросил:

— Вы понимаете, как Лиде тяжело это все вспоминать?

Я молча кивнула.

— Есть пары, которые, проведя рука об руку много лет, становятся параллельными вселенными, — продолжил Шпиль. — Все вокруг считают их образцовой семьей. Муж — добытчик, финансовый фундамент. Жена — хранительница очага. Идеальный союз. Но если копнуть глубже, то красивая картинка превратится в некрасивую правду. Супруги давно не друзья и не любовники, живут вместе по привычке, не хотят тратить деньги, силы и нервы на развод. Дележка счетов в банке, квартиры, имущества, потеря имиджа образцовой пары, простая человеческая лень и еще сто одна причина, по которой им неохота разбивать брак. Подобных союзов, увы, много. А у Райхов было иначе. Там была любовь, настоящая, горячая. Иосиф без Лиды задыхался в прямом смысле этого слова. Перед началом любого спектакля Иосиф всегда меня спрашивал: «Лидуся уже в зале?» — «Да, — отвечал я, — сидит в седьмом ряду». Привилегированные в Большом театре…

Генри закашлялся.

— Седьмой, восьмой, девятый ряды партера, — договорила за него я. — Но из них седьмой лучший.

Шпиль взял стакан с водой, осушил его и улыбнулся.

— Простите, я не болен. Вернее, уже выздоровел от гриппа. Кашель — остаточное явление… Забыл, с кем говорю. Дочь Ольги Петровны все секреты Большого театра знает.

— Все навряд ли, — возразила я. — А зараза к заразе не пристает. При мне можно кашлять сколько угодно.

Генри рассмеялся.

— Сейчас словно Олю услышал. У вас голоса очень похожи… Супруги Райх любили друг друга, и они талантливы. Иосиф был мировой величиной. Лида — одна из лучших певиц и педагогов по вокалу. Друг к другу они трепетно относились. Кое у кого из коллег на лицах возникали натужные улыбки, когда они видели, как Иосиф помогает жене новую шубку накинуть или на пальце у Лидочки начинало сверкать еще одно кольцо. Она никогда не хвасталась подарками супруга, не сообщала вслух о его презентах, но у людей театра взгляд наметан. Каждый отметит: «Ага, этого украшения я раньше не видел!» Райхи обожали собирать народ, но исключительно келейные компании по два-три человека. Замечательные были вечера! О чем только мы не говорили! Все на одной волне, все так или иначе связаны с творчеством. Поэт, композитор, певица, скрипачка, дирижер… Особняком стояла Софья. По первому впечатлению она милейшее создание, застрявшее в детстве. Наивность взгляда, слов, поведения, восторг от того, что включена в круг людей, на которых простой народ рад просто взглянуть на экране телевизора. При этом она не бедная родственница. Ее муж Юрий занимал высокий пост, у них были большая квартира, дача, машина — весь букет богатой жизни советских лет. Я ей от всей души симпатизировал. А потом…

Генрих глубоко вздохнул.

— Один раз поймал ее взгляд, обращенный на Лиду, и вздрогнул. Ненависть в сочетании со злостью. Всего пара секунд, потом снова детский распахнутый взор и смущенная улыбка. Я понял, что мадам не так проста и мила, как хочет казаться. Она постоянно приходила в театр. Билеты у меня никогда не просила, дружила со многими певцами, музыкантами, балетными и рабочими сцены, спокойно проникала в служебные помещения через особый вход для артистов и служащих. Порой сидела рядом с Лидой в том самом седьмом ряду, иногда в восьмом или девятом. Мне стало интересно, кто ей билеты дает. С кассирами Варякина была знакома, мила, на все праздники приходила к ним с подарками, но никогда ничего у них не просила. Следовательно, театральное начальство ей выписывало пропуск или контрамарками делилось. — Генрих опустил уголки рта. — Да, порой руководство могло одарить кого-то талоном на бесплатное посещение. Как думаете, кто по профессии были в основном эти счастливчики?

— Врачи? — предположила я.

— В точку, — усмехнулся рассказчик. — Но свято соблюдалось правило: «свой» может прийти бесплатно раз, ну два за сезон, больше ни-ни. Потому что театр не резиновый, а стоматологи есть у всех балетных солистов, певцов, музыкантов, у кордебалета, у начальства, у дяди Пети, который декорации ставит, у художников, костюмеров… Надо, чтобы всем хватило. Понятно?

Я молча кивнула. Генри прищурился.

— Почему тогда ради Софьи нарушили правило?

— Потому что самому главному человеку в театре позвонили и ласково попросили не лишать Сонечку удовольствия от просмотра балетов и слушания опер, — тихо произнесла я.

— Свечку не держал, но, полагаю, вы правы, — хмыкнул рассказчик. — Интересная дамочка эта Софья. На моей памяти трех балетных уволили за фарцовку. Они возвращались в Москву с гастролей и продавали магнитофоны, джинсы и косметику. Таким «бизнесом» занимались почти все. — Генрих потер ладонью шею. — Софья у