Один из нас виновен - Стив Кавана

не бросали мяч в саду, не ездили на рыбалку, не пили вместе пиво и не ходили на бейсбол. По-настоящему они тоже никогда не разговаривали. Джулиан ожидал, что сын будет учиться, наблюдая за ним. В юности Патрик ходил за отцом по задымленной редакции, смотрел, как тот сидит за огромным столом и выкрикивает приказы. А однажды отец вызвал его в кабинет, чтобы он увидел нечто, оставившее след на всю жизнь.

Утро Патрик провел на черном кожаном диване за комиксами. Отец сидел за громадным письменным столом и разговаривал по телефону. Стол был старше и больше президентского стола «Резолют» — по крайней мере, так утверждал отец. Для него подобные вещи имели значение.

Больше. Сильнее. Быстрее. Дороже.

Только эти слова, казалось, могли сделать отца хоть немного счастливым. Друзей у него, по правде, не было. Но стоило другому миллиардеру купить яхту или новый «Бентли», как отцу требовался вариант побольше, побыстрее и желательно такой, какого не могло быть ни у кого другого.

Стол изготовили на заказ. Это был капитанский мостик корабля, с которого отец управлял своей империей.

Патрик поднял глаза от комикса про Супермена. В кабинет вошел седовласый мужчина в блестящем серебристом костюме и сел перед громадной деревянной столешницей. Кресло для посетителей было маленьким и неудобным: в нем приходилось сидеть прямо. Это был мистер Черри. Борис Черри. Его фамилия всегда смешила Патрика. Необычная — он и не знал, что людей могут звать как фрукты. Он часто видел Бориса в квартире отца и на приемах, куда его заставляли надевать галстук и слишком жесткие брюки. Там Бориса представляли как человека номер два после Джулиана. Поначалу Патрика это тоже смешило: «номер два» звучало для него как название какашки, а он еще не понимал, что Борис занимает в компании второе место.

— Подойди сюда, Патрик, — сказал отец.

Он отложил комикс и встал рядом с Джулианом по другую сторону стола.

— Как дела, малыш? — спросил Борис, нервно улыбаясь.

Патрик кивнул и улыбнулся в ответ. Тогда он мало говорил. Отец утверждал, что он слишком много болтает, и в его присутствии Патрик нарочно молчал.

— Сколько мы знакомы? Лет двадцать? — спросил отец.

— Может, и больше. Что случилось, Джулиан? Я могу чем-то помочь?

Патрик стоял рядом с креслом отца, положив ладонь на стол и чувствуя пальцами текстуру отполированного дерева. Отец несколько секунд молчал, и Патрик занервничал. Борис заерзал в кресле, стараясь не показывать страха. Отец часто кричал. А когда он кричал, становилось страшно.

— У меня нет времени на всякое дерьмо, Борис. Ты уволен. Забирай свое гребаное пальто и убирайся с глаз долой, — сказал отец.

Мужчина долго не двигался. Его светлые, словно стеклянные глаза увлажнились. Он достал платок из нагрудного кармана и прикрыл рот, всхлипывая.

— Но… Я ведь ничего плохого не сделал… Я… Я всегда… Моя жена, дети — как я буду о них заботиться? — выдавил он сквозь слезы.

Джулиан смотрел на него. Холодные красные глаза словно прожигали мужчину насквозь.

— Посмотри, Патрик. Ты видел когда-нибудь что-нибудь более жалкое? — сказал отец и нажал оранжевую кнопку на большой панели настольного телефона.

В кабинет вошли двое охранников, подхватили Бориса под руки, подняли из кресла и вынесли прочь. Он продолжал плакать.

— Зачем ты так сделал? — спросил Патрик.

— Он слишком удобно устроился, — ответил Джулиан. — Я крестный его ребенка. Был шафером на его второй свадьбе. Долгие годы он был вторым человеком в компании. Но знаешь что? Я ему не доверяю. В этом мире нельзя доверять никому, кроме семьи. Слышишь? Никому.

— Он тебя предал?

— Я не дал ему такой возможности. Людей можно подпускать к себе, но лишь на определенное расстояние и на определенное время. Иногда нужно напомнить им, с кем они имеют дело. Он был дерьмом на моем каблуке, сын. Я его соскреб.

Патрику тогда стало ужасно жаль Бориса. Он покачнулся, а живот скрутило странным, уже знакомым образом. Он никогда прежде не видел, чтобы взрослый плакал, и испугался.

— Не жалей его, сын. Ни капли. Сочувствие — враг. Сочувствие — слабость. Смотри и учись у старика. Однажды ты можешь стать президентом. Я сделаю из тебя великого человека.

Если ради величия требовалось такое, Патрик уже тогда понял — и теперь понимал не хуже, — что не хочет быть великим. Бориса предал сам отец. И получил от этого удовольствие.

Отец всегда был рядом — но вместо любви и поддержки давал деньги и власть. Так решались все проблемы Патрика: пьянство, наркотики, сотни тысяч долларов, потраченные на реабилитацию. И ни одного доброго слова.

Только боль. Боль и предательство. Вот кем был его отец на самом деле.

Патрик больше не хотел становиться таким великим человеком.

Он коснулся правого плеча и провел пальцами по шраму сквозь рубашку. Шрам горел и чесался.

Патрик вышел вслед за Ванессой и остановился у подножия лестницы, пока она стремительно поднималась наверх.

— Ванесса, — позвал он.

Она не ответила и продолжала идти.

— Стой! — крикнул он. — Нам надо поговорить.

— Я не хочу с тобой разговаривать. Адвокаты сказали, что не следует.

— Нам нужно поговорить. Я должен тебе кое-что сказать. Поверишь ты или нет — не знаю. Я любил ее,